В грязи тонул квартет из крыльев

Церковный хор обливал стены храма. Там стояла она. Одна стояла. Ей нравилось слушать благодатную песнь ангельских служилых. Ее лицо было больно измучено четырьмя стенами тюрьмы домашней. Ирма Мейерхольд была не очень бледнокожа,но сильно худа. Волосы еле дотягивались до конца шеи и были повторением глаз - темным шоколадом. Ногти ее смешались с алыми ранами. Ее пальцами. Вельветовая шаль ниспадала плечи и лилась до груди. Белая юбка напоминала нежный торт,а кремом служила такого же отлива майка с ажурным воротником. Щиколотки сдерживали мышиные чулки,а в икры впивались туго затянутые,отнюдь не аккуратные ботинки. Ирма вышла из молельни и двинулась в сторону "Finsternis". Это ее дом. Публичный дом,что нашел место для брошенной в четырнадцать оборванке. Если я стану говорить о ее бытии там,сразу привлеку Вами не совсем любимое ощущение мерзости. Мейерхольд была не безобразной путаной,- нимфой в аду. Я задохнулся в ее чарах,я умер,она погубила меня! Влюбился в нее поневоле. Но мне не хотелось зарывать Friedhof памятования о её нечётких,но невозможно сильных и чувственных губах цвета аквилегии.