верит

луна маячит за стеклом с трещинами, прикоснешься — разобьется. такое хрупкое, со своими ранами: продольными и поперечными, длинными и совсем коротенькими, заметными и неприметными совершенно. у артема сердце в этой картинке отражение находит, магнитится, когда родство ощущает. а никитину у окна холодного в сумраке не резон находиться — он натура отнюдь не романтичная. только бессонница из-за режима невыстроенного ухватилась цепко, отпускать ни в какую не планирует. случай особый, потому снотворным злоупотреблять запретили — на нервной системе скажется. шорох позади слышится, звуком легким приятно щекочет уши. — опять? — гриша прокашливается прежде, затем оседлым голосом ночным интересуется по-своему, как дела обстоят. привык, кажется, уже к артемовым посиделкам на подоконнике. ответа не ждет — пятерню в чужих прядях купает, наслаждается. артем для него является символом и воплощением умиротворения, спокойствия, душевного равновесия и еще миллиона строчных синонимов, которые ляхов от руки не побоится раписать на бумажке, если попросят. с этим парнишей чувство «я дома» такое сладостное, устойчивое и никуда не убегающее — оттого и жизнь плавнее, без бурных течений. когда не за чем гнаться, то и тревожиться по пустякам не удается. — думаю над тем, что стекло трескается. может, заменить, м? — никитин обращается взглядом, не ждет внятного одобрения (или отрицания) и возвращает голову в исходное положение, устремляя взгляд в густое небо. — подумаем об этом утром. напомнишь мне, — гриша старается проморгаться, победить в небольшой схватке со слипающимися глазами. его пусть и разбудили, но нотки артемовы сонливость возвращают, успокаивая каждую нервную клеточку. стоит ли упоминать, что даже сигареты у ляхова из пачки исчезать перестали стремительно? — если кости мои с пола собирать не хочешь, то потопали до кровати, — целует в месте за ушком, артем подрагивает — щекотно. шоколадными завитками барашкинскими затылка и обнаженного участка шеи нарочно касается, обращая на себя всецелое внимание. никитин улыбается и прикрывает веки — тепло. укутываясь в плед посильнее, стаскивается с подоконника и плетется за гришей неторопливо, улыбаясь счастливо. ему такая жизнь в самых приятных сновидениях не виделась, а наяву совсем-совсем по-другому ощущается. они укладываются на расправленную постель, артем дыхание затаивает на секундочку — влюбленный. млеет от одного вида сонного ляхова напротив; от движе́ний его, сло́в (особенно, нежных) — почти что умирает и возрождается вновь. ему привыкнуть к этой невообразимой, нереалистичной бытовой соразмеренности — невозможно, а восхищаться и удивляться безмолвно каждый раз — запросто. «привыкнешь», — успокаивающе твердит гриша. и артем верит. когда чужие губы на кончике его носа смыкаются, мажут лоб, опаляют кожу на щеке, — верит. когда кольцо смыкается вокруг талии, бедра сжимаются в чужих ладонях трепетно, взгляд шепчет «люблю», — верит. с гришей можно поверить во все что угодно: в инопланетян, в землю плоскую и в конец света послезавтра, но он сам никитина у кого хочешь выкрадет, землю растопчет в отместку и вселенную уничтожит. а перед этим поцелует нежно (успокаивающе), участок молочной кожи на ключице прикусит (ободряюще) и губами одними: «л-ю-б-л-ю». несоизмеримое.