Рождена для пламени, создана для смерти

Где-то оторопь зноя с ног человека валит. Где-то метель по насту щупальцами тарахтит…

Их первая встреча была похожа на удар. Брат однажды столкнул Алисенту с лестницы, и это было и вполовину не так больно, как встретить Рейниру Таргариен. В лучах полуденного солнца её волосы отливали чистым золотом, сияя ореолом вокруг неё и ослепляя жалкую челядь перед ней. «Моя королева», — почти сорвалось с губ юной Алисенты. Ей в ту же секунду захотелось преклонить колени и пасть ниц перед дерзким блеском аметистовых глаз. Алисента влюбилась быстрее, чем падала с крутых лестниц Высокой башни. Любовь сковала её цепями. И сколько бы она не молила Матерь, преклонив колени в септе, о спасении, та оставалась глуха к её словам. Одна из последних драконолордов сжимала в своих руках жалкое, маленькое сердце Алисенты. Она научилась с этим жить. Просыпаться изо дня в день, умываться, надевать проклятое зелёное платье и подниматься в покои принцессы, чтобы сделать первый вдох. Солнце вставало с улыбкой Рейниры и заходило с мягким: «Спокойной ночи». С каждым закатом в сердце Алисенты поселялась тоска, с каждым рассветом мягкие касания Рейниры согревали её изнутри. Как ей хотелось позволить себе больше, помогать не только зашнуровывать корсеты и надевать украшения. Больше, больше, больше… Жадность росла вместе с Алисентой. Септа продолжала учить её тому, что правильно, а что нет, как быть покорной женой, как ублажить мужа, как произвести наследников. «Лежи, не мешай мужу делать своё дело», — наставлял сухой голос. Алисента грезила о нежной, бархатной коже спины, о крепкой хватке мозолистых рук, привыкших с детства держаться в седле и управлять драконом, об остром языке, жалящем больнее любого клинка. Отраду Королевства едва ли можно было назвать достойным мужем, но ни один муж королевства не дотягивал до неё. Алисента тянулась к ней изо всех сил, как цветок — к солнцу. Место Рейниры всегда было в небе, ей некогда было смотреть на землю под ногами. Алисенту слишком крепко держали корни, порой сжимая горло удушающими приказами. «Будущее нашего дома в твоих руках», «будь послушной девочкой», «пришло время тебе надеть наряды твоей матери». Алисенте хотелось вывернуться наизнанку, ей хотелось закричать во всё горло, моля о спасении, цепляясь за подол мраморной статуи в септе, но лепестки уже были в лёгких, а лианы вязали руки. Лик матери продолжал осуждающе смотреть на неё. «Грешница», «содомитка», «бесполезная дочь». Ей нужно было всего лишь следовать указам отца, да? И тогда бы всё стало правильно, грехи были бы прощены, и Матерь перестала бы взирать на неё с таким омерзением, да? Правда ведь? «Ты найдёшь Его Величество, в том саду, окажи ему поддержку, милая», — велел отец. «Но как же Рейнира…» — хотела возразить Алисента, но крепкая хватка отца сильнее сжала её руку. «О принцессе есть кому позаботиться». Следуй указам отца, сочувственно улыбайся, даже если от запаха вина свербит в носу, будь хорошей дочерью. Следуй приказам отца, терпи королевские прикосновения, будь хорошей дочерью. Следуй словам отца, не сопротивляйся, Алисента, будь хорошей дочерью. Не мешай мужчине делать своё дело, вспомни септу. «Будь хорошей, и всё закончится быстро, Алисента», — говорила ей септа. «Это ради нашего Дома, Алисента», — шептал на ухо отец. Спасите её. Кто-нибудь, пожалуйста. Пожалуйста! Пусть крылья Сиракс разорвут небосвод, пусть Рейнира, пылая праведным гневом ворвётся в сад, пусть принц явится поглумиться над её разорванным платьем. Кто угодно. Пожалуйста…

А твоего солнца хватит на десять Африк. А твоего холода — на несколько Антарктид…

Лучше бы Рейнира её ударила. Ни одна боль не могла сравниться с огнём в глазах принцессы. Аметисты вспыхнули и Рейнира зарычала, покинув зал так быстро, что земля должна была загореться под ней. Алисента мечтала об одном её только взгляде. О прежнем ласковом прикосновении. О слове, брошенном не сквозь сжатые зубы. «Прости меня, прости меня, прости… Сними с меня кожу, достань жалкие осколки из коробочки рёбер. Хочешь душу? На! Забирай, пожалуйста! Только посмотри на меня. Умоляю, пожалуйста. Хотя бы взгляни на меня, Рейнира. Посмотри на мой жалкий скелет у твоих ног. Я буду умолять о прощении все века, я приму любое твоё наказание, только прости меня. Мне кроме тебя больше никто не выпишет индульгенцию. Мне кроме тебя никто не отпустит грехи. Мне без тебя больше нет дома. Мне без тебя не пройти к алтарю. Твоя ненависть толкает в спину, вяжет узлы крепче всех брачных лент. Такова женская доля: родиться и сразу в путь, к брачному ложу, мужскому трону по дороге, с которой уже не свернуть. Рейнира, нас всегда ждал этот путь?» В септе звенели колокола, гости поднимали тосты, Алисента мечтала о смерти, простой и быстрой, пока Рейнира кружилась в танце с Порочным Принцем. Деймон был клеймом на девичьей коже; проклятым именем на пухлых губах; Порочный принц был такой же жалкой свиньёй, как и его брат. Алисенте хотелось вырвать ему глаза, чтобы он перестал бросать эти жадные взгляды; отрубить руки, чтобы не марал святыню. Принц обнимал принцессу, точно входил в храм, куда королеве все пути были навсегда закрыты. Алисента шла к брачному ложу, как к эшафоту, сгорая от мысли, что Рейнира будет там, чтобы смотреть. Смотреть, как Алисента будет покорно лежать, позволяя оставлять грязные прикосновения на своей коже, на своей душе. Иногда, в те тихие дни, когда Его Величество был слишком занят своим макетом, Алисента позволяла себе представлять, что этот… плод в ней — ребенок Рейниры, что он желанен и его ждут, что Алисента не будет одна на родильном ложе. Рейнира унаследовала нежные фиалки глаз своей матери, у Визериса и Деймона были только холодные и острые камни. Рейнира смотрела на детей своего отца, как на пыль под своими ногами, с холодным презрением. Алисента вспоминала о тех часах, когда боль разрывала её таз и живот, когда септа говорила ей терпеть и тужиться, быть женщиной, исполнять свой долг. Долг, просто убейте её, долг, просто вскройте, как рыбу, долг, как мать Рейниры. Маковое молоко не помогало, оно превращало минуты в часы, а боль в длинный жгут, вытянутый через всё тело. Алисента билась на алтаре, чтобы произвести на свет прямую угрозу наследию Рейниры. Подходя к колыбели и смотря на маленький сморщенный носик, Алисента ловила себя на мысли, как легко она могла бы всё это закончить, просто взяв маленькую подушку и… она обрывала себя на этой мысли. Когда Кристон Коль пришёл к ней с новостями, Алисента знала правду. Она видела её в глазах напротив, в сжигающей изнутри ревности на языке, она хотела казнить гвардейца, покусившегося на честь принцессы, но не стала. Кристон Коль был чем-то, что принадлежало Восторгу Королевства и что было выброшено за ненадобностью. Алисенте не в первой было подбирать объедки.

Снова, крича от ярости, вулканы стучатся в землю! Гулким, дымящимся клекотом планета потрясена… А ты — беспощадней пожаров. Сильнее землетрясений. И в тысячу раз беспомощней двухмесячного пацана…

Мужеложец и опороченная принцесса. Рейнира покинула Королевскую гавань в след за Деймоном. Драконы ревели в небе, и Алисента снова чувствовала себя цветком, которому было не коснуться небосвода. Может, если бы она расколола свою душу на множество маленьких осколков, то они сошли бы за звёзды? «Почему ты всегда уходишь, Рейнира? Почему ты всегда выбираешь не меня?». «Цветам непокорен небосвод», — отвечала её мыслям Хейлена. Алисента смотрела на свою дочь пустыми, рыбьими глазами и мечтала увидеть в ней чужие черты. Не было в Хейлене ни капризных приказов, ни горделиво вздёрнутого подбородка, ни внутреннего стержня, заставляющего стоять прямо в любую непогоду. Хейлена не была Рейнирой, она была жалкой копией самой Алисенты с валирийскими снами. Такой же слабой, несчастной и заранее обречённой выносить детей, которых она никогда не хотела. «Драконы будут танцевать, если терновый венец не зацветёт». Дети Рейниры были похожи на Харвина Стронга всем, кроме материнского характера и упрямого взгляда. Рейнира смотрела на них, как на самое дорогое сокровище в мире. Она оборачивалась драконицей, страшным кошмаром для любого, кто был не согласен. Алисента ненавидела это. Ненавидела, что не могла быть такой же идеальной и любящей. Её грудь сдавливало от крика, ей хотелось отвесить Рейнире пощёчину и закричать: «Сколько ещё я должна принести на твой алтарь, чтобы ты хотя бы взглянула на меня, Рейнира?». Алисента просто схватила кинжал. «Посмотри на меня. Смотри на меня!». Рейнира никогда её не слушала. Рейнира всегда поступала по-своему. Рейнира вышла замуж за Деймона Таргариена, как всегда хотела, не спросив дозволения, связав себя неразрывными обетами. Рейнире не было дела до Матери, которая знала все грехи Алисенты. Алисента смотрела на заплаканное лицо служанки, которую приволок сир Кристон, и видела своё отражение. Болезненную дрожь, которая пронизывала всё тело; и желание сжаться, чтобы облегчить боль; и полное, абсолютное, ясное понимание, что спасения не придёт. Никогда. Такова женская доля, да? «Весь в отца», — подумала Алисента, и тошнота наполнила её изнутри, встала комом в горле. Алисента велела Кристону решить эту проблему и ушла. С прямой, как посох септона спиной; с пустыми, холодными, как у статуи Матери, глазами. Она шла и шла, шла и шла, пока коридоры не исчезли и сады не скрылись за ней, пока не остались только морской ветер и холодная пустота. Алисенту рвало, пока желчь не смешалась с кровью, пока ветер не унёс все слёзы. Алисенте тоже негде было искать спасение.

Оглядываться не стоит. Оправдываться не надо. Я только всё чаще спрашиваю с улыбкою и тоской: — За что мне такая мука? За что мне такая награда? Ежеминутная сутолока. Ежесекундный покой.

Алисента знала, что будет, ещё до того, как Тёмная сестра рассекла воздух, отделяя голову Веймонда Велариона от тела. Деймон возвышался над трупом, как гордый и довольный собой дракон. Деймон всегда был таким. Порочный принц, пьяница, солдат и убийца двух жён. Он уничтожал женщин, к которым прикасался. Почему Рейнира этого не видела? Почему возвышалась гордо за его спиной, почему смотрела с благодарностью и… любовью? «Где ты, моя Рейнира? Где наша юность? Когда всё зашло так далеко?». Деймон бы не позволил ей идти те стыдные дороги до покоев королевы. Деймон бы сказал «нет», несмотря на последствия. Деймон бы улыбался в лицо, отпуская завуалированные оскорбления. Деймон бы пугал обещаниями и заверял свои слова угрозами. Деймона не заботили сыновья Харвина Стронга, он защищал детей Рейниры. Деймон был готов признать в жене королеву. Деймон был предан своей крови до конца. Собрал армию для брата, защищал бастардов его дочери и её притязания на трон ещё до брака с ней. Деймон всегда держал меч, пока Алисента захлёбывалась от собственного бессилия. Алисента так ненавидела его. Алисенте никогда не хватало смелости или сил сделать хоть что-то. Защитить своих детей от ядовитых касаний десницы, от навязанной свадьбы и больного брака; от боли, которую они причиняли друг другу; от безразличия их отца. Сберечь своего ребёнка от холодных стен Староместа. Добиться от мужа хотя бы капли уважения. У Алисенты были только верные слуги и никого перед ней. Вышел бы отец перед ней за неё, а не корону? «Корни цветов в горле предателя». — Ты мой или короны? — спросила Алисента, глядя в потухшие глаза Кристона Коля. — Я ваш меч до самого конца, королева. Один раз в жизни Алисента хотела быть кем-то большим, чем вечной заложницей и жертвой. Хотя бы раз. Один единственный раз она хотела сама держать меч. Алисента вошла в покои своего отца, зная, что партия окончена. Она подала ему вино, как делала всякий раз в детстве и юности, как продолжала делать, будучи королевой. Он никогда её не останавливал. Она смотрела, как он корчился, как тянул руки и пытался позвать на помощь, и оставалась безучастна. Теперь она понимала, почему статуя Матери всегда взирала на неё так безразлично. У богов никогда не было жалости к жалким созданиям у своих ног. Когда Кристон Коль зашёл, чтобы уложить десницу в кровать, Алисента только спрятала кубок в рукавах платья, оставляя вместо него другой. Она ушла, чтобы на следующий день одеть траурные одежды, чтобы чёрная вуаль скрыла её пустые глаза. Она выносили траур и приготовилась ждать, удерживая людей сына вокруг себя. Когда Визерис I испустил свой последний вздох, она велела сиру Кристону послать ворона на Драконий камень. Ларис Стронг выпил с ней за начало войны и победу. В свете смерти короля уход мастера над шептунами, всю жизнь борющегося с неизвестными заболеванием, никто не заметил. А когда в небе над Королевской гаванью раздался драконий рёв, Алисенте не осталось ничего, кроме того, чтобы приказать своим детям преклонить колени. Эйгон, казалось, впервые посмотрел на неё и увидел её, а не холодного надзирателя. Теперь Алисента держала в руках меч. Это ничего меняло, это не вернуло ей Рейниру, не сплело мосты через пропасть. Алисента просто держала меч и смотрела Богу в глаза. Нежно-фиалковые.