Морок

Лионель давил на педаль газа изо всех сил. Мотор надсадно ревел, и всё равно Лионелю казалось, что машина не двигается с места. За окнами - ночная тьма, а где-то там, позади, казалось, всё еще светят в спину огни придорожной забегаловки, в дверях которой скрылся Эгмонт Окделл. Хотелось верить, что он всё еще напивается там и не думает о... Нет, о Лионеле он уж точно не думает. Но лишь бы не вспомнил о ключах оставленных в замке зажигания. Пальцы на руле подрагивали. Щеки жгло. Лионель чувствовал только это, хотя понимал - сейчас от жара должно гореть всё тело. И тупая боль, пульсирующая внутри, наверняка разрастается, занимая собой истерзанное нутро. Скоро он почувствует это. Когда наконец позволит себе выдохнуть и осознать, что он в безопасности. Ну, или когда у этой кошкиной колымаги кончится бензин. Довезла бы хотя бы до города. Сам он далеко уйти пешком точно не сможет. Не после того, что случилось. Лионель стиснул зубы, глубже загоняя в себя ощущение пытавшейся достучаться до сознания боли. Он не наивная школьница, чтобы убиваться из-за того, что произошло. Он сделал именно так, как его учили - воспользовался возможностью втереться в доверия, отвлечь внимание, усыпить бдительность, чтобы выскользнуть из ловушки. Человек его профессии должен использовать для этого всё, вплоть до собственного тела. Тем более - Лионель позволил себе усмешку - в использовании тела он уже давно не новичок. Сколько раз так уже было... Нет, вмешалась вдруг не желавшая усмиряться боль. Было, но не так. Совсем не так. Никогда еще тебя не брали против воли. Или, по крайней мере - против твоих правил. Все делали это именно так, как ты хотел, пусть даже и думали порой, что верховодят сами. Для них ты был желанным призом, возлюбленным и уж по крайней мере, не дешевкой, с которой можно обращаться соответственно. А Эгмонт Окделл... Лионель сомневался, был ли он для этого человека кем-то, кроме ценного заложника, пропуска через границу, где можно исчезнуть, забыв о постылой жене и обнищавшем Надоре. Хотя... Лионель внутренне вздрогнул, вспомнив глаза Эгмонта, недавно такие близкие. Серые, пьяные, с расширенными зрачками, в черноте которых плескалась дикая смесь злобы, страха и какого-то безумного азарта. Окделл боялся быть настигнутым - и одновременно уже предвкушал желанную свободу. Вот чем был для него Лионель Савиньяк. Глотком той самой свободы, которую можно было попробовать на вкус уже сейчас. В кровь кусая губы, безжалостно вцепляясь пальцами в светлые волосы, бешеными рывками врываясь в тело до стонов в голос и собственного хриплого рыка. Лионель кожей чувствовал его ярость, его страх и наконец-то прорвавшийся наружу голод. Слишком долго этот голод мучил Эгмонта рядом с нелюбимой женщиной в вечных полумонашеских платьях. Лионель Савиньяк не был ею. И за это заплатил сполна. Сопротивляться было бесполезно, да он и не пытался. Напротив - поддаться, раскрыться, насколько возможно, впустить в себя, не сдерживать стонов. Пусть он слышит. Пусть видит каждый синяк, расцветающий на коже под его пальцами. Пусть возьмет. Пусть насытится. Сытый хищник быстрее уснет, от него легче ускользнуть. Всё оказалось правдой. Лионель ускользнул. Вот только даже сейчас он видит перед собой глаза, полные хмеля и похоти, и от их взгляда никуда не деться, хоть выжми всё из этой проклятой машины. И не получается не думать о том, какими будут эти глаза, когда Эгмонт поймет, что добыча сбежала, и к желанной свободе придется добираться пешком. Лионель не хотел этого знать. И не узнал. То, что случилось с Эгмонтом, так и осталось тайной. Сумел ли он всё же пересечь границу или просто сгинул в пьяной драке в той же придорожной забегаловке - Лионель не знал. Но взгляд Окделла не желает отпускать. Иногда он видит его перед собой, так ясно, так близко, чувствует кожей, и давнее прошлое захлестывает, рвется наружу из темных тайников памяти, застилает глаза мороком. И в этом мороке Лионель снова видел эти глаза - большие, серые. Но вместо злобы в них почему-то было неверие, и почти детский испуг. Поросль бороды на щеках сменилась юношеской гладкостью, по которой расползались нехорошие багровые пятна, а рваное дыхание сменилось хрипом, отчаянной попыткой захватить воздуха... - Ричард... - это имя само сорвалось с губ Лионеля, окончательно развеивая морок. Да, сегодня пьян он сам, и вместо пропахшего бензином салона машины - шумный и яркий молодежный клуб, где за голосами и грохотом музыки почти никто не услышит слишком быстро смолкнувшего захлебывающегося вдоха, не увидит, как закатываются глаза. Серые глаза Окделла. - Ричард!...