Когда-нибудь

      В сенях ухало, кривились шаткие двери, то и дело раскрываясь и скрипя. Половицы прогибались под шагами.       Темень, душная, копотная, скопилась в углах и чуралась горького огня керосинки. Люба, скинувшая в передней слишком легкую для такого промозглого октября накидку, торопливо обходила кресла, в которых расположили отца. Мать, весь день хлопотавшая наравне с кухаркой, едва двигалась, держась за спину.       — Опять?       Опять проклятая осень, нет доктора, нет возможности вывезти его в Москву… В прошлый раз, два года назад — обошлось. Варвара Евграфовна обреченно посмотрела на старшую дочь, спешно вернувшуюся из Рощи, из приюта, где та только недавно устроилась воспитательницей. Кивнула, хмурясь.       — За врачом послали?       — Только что был, голубушка.       Лицо отца непривычного землистого оттенка, тесная оправа очков, будто скукожившая и без того некрупные черты, пугали Любу. Мать вскинулась на прозвучавший откуда-то из глубины дома отчаянный детский плач: кто-то из младших проснулся.       На шаги Варвары Евграфовны откликнулся и отец, едва приходя в себя, ворочаясь и приподнимаясь на импровизированной подушке из выцветшей жениной шали. Люба подошла ближе.       Он был такой всегда.       — Четыре расчета… — с трудом ворочая распухшим языком, сообщил старшей дочери. — Закончил вот. Сегодня…       От лампы ли, которую подкрутила Люба, от внутреннего ли огня, который в нем ни на минуту не угасал, отец перестал выглядеть так страшно и потусторонне.       Он всегда — так.       Давно, летними вечерами, на верандах у Курносовых, пока солнце не сойдет за дальние леса и не ляжет в низины сизоватый прохладный туман, рассказывал истории, одна другой чудеснее. И мальчики, его подопечные, и их родители, и Варвара Евграфовна с Любой, приглашенные к вечернему чаю, и кухарка в открытом окне кухни — слушали, бывало, не по одному часу.       Стыл самовар, лениво расходились по деревянной веранде последние красно-золотые лучи, а где-то там, за лесами, за долами была необъятная Вселенная, полная тайн и неведомых миров, куда можно долететь по трубе, что по «железке» домчать до Москвы за каких-нибудь три-четыре часа… Дети, захваченные этими историями, подчас засыпали на покрытых домоткаными ковриками скамьях, и отец по-доброму улыбался, приговаривая, что, быть может, они — ребята, увидят когда-нибудь человека в космосе; удалого молодца, ушедшего в неведомое Тридесятое царство.       Ходики хрипло пробили десять, кухарка Софья, принесшая склянки из заветного ящика с мазями Варвары Евграфовны, тяжко вздыхала.       — А расскажите про железную дорогу?       — Которую по воздуху прокладывают…       И отец смеялся — там, в космосе, нет воздуха и работают совсем другие принципы, и если юный Михаил Николаевич вдруг вздумает нести эдакую ересь на собственноручно устроенном им, отцом, экзамене по физике, то несдобровать всем ученикам.       Остро запахло лекарством.       Солнце уходило всё ниже, над крыльцом начинали проступать звезды. Нагретый ласковый ветер чуть поднимал оборки передника Любы и играл с кисточками кружевной скатерти. Девочка морщилась от самоварного дымка, мать гладила ее по волосам и кивала в такт отцовым рассказам, половины не понимая, но соглашаясь. В туманных сумерках загорались огни станции — пора было раскланиваться и уезжать. Вечерний дачный шел шатко, заваливаясь на поворотах, и Любу прижимало лбом к прохладному дребезжащему окну.       Над лесом звезды были яркие, и, если представить, что поезд идет по неведомым рельсам в далеком космосе, можно было нафантазировать уйму забавных историй — о том, как когда-нибудь…       Варвара Евграфовна, стараясь не шуметь, подошла из занавешенного ситцевой тканью коридорчика, ведущего в жилую половину дома.       — Когда-нибудь… — начала, осекшись, Люба, рассматривая разложенные на рабочем столе чертежи и схемы, выполненные твердой, уверенной рукой.       За низкими окошками кабинета выл на одной ноте промозглый ветер, хлюпала грязь под редкими проезжающими повозками.       Всего через пару месяцев ходики пробьют полночь — и наступит тысяча девятисотый. Почти что новый век. Кто знает, быть может, в нем, в двадцатом доведется увидеть, как человек выйдет на просторы Вселенной?       Люба поежилась и прикрыла плотнее дверь в сени.       Когда-нибудь ее поколение, или поколение ее детей, или внуков, сделает шаг к далеким звездам.       Когда-нибудь.