Заберут

Он выдыхает дым от стреляной у кого-то сигареты в пустоту февральского неба и кривит лицо в подобии улыбки. — Чего ты такой серьезный, сынок, — басит слегка с оттяжкой. Раздирая саднящую воспаленную глотку нервным наигранным хохотом. Юра думает: "Вот, смотри, нихера себе, что-то новое." Очередная херовая шутка. Трясущимися пальцами снова затягивается, белея костяшками в попытке совладать с собственными конечностями и ебучим нервным тремором. И кашляет так надсадно и громко, дергаясь, чтобы перехватить за горло, но резко останавливает себя. Херовая шутка. Останавливают себя слабаки. А Юре не больно. Он железный и пустой. Постучи — отстучит. Костя смотрит на него, выжигая силуэт на грязной подложке серых бетонных стен. Смотрит откуда-то изнутри. Смотрит, выжидая, что Юра все снова сделает сам. Костя думает: — И правда, Кость, херовая шутка. Костя хочет: — Чего ты такой смурной? А дальше снова в долг и сжать зубы, гримасничая отстранённостью на бледном худом лице. Снова унижения. Костя снова ждёт, что Юра приползет к нему унижаться. Так правильно и так обыденно. Невероятно просто и понятно. Но Юра размазывает окурок по серой крошке стены, прикрывая глаза. Вдох на три. И нет выдоха. Юра думает: "Херовая шутка." Херовая жизнь. Херовый сюжет. И ее главный херовый персонаж. Юра сжимает зубы, руки и собственные принципы где-то в районе горла. Не те принципы, в которых он больше никогда не позволит себе унижаться перед Костей. Но те принципы, которые вот вот выстрелят в Костю пулями так тремя. Размажут кровь по крепкой груди. Надавят посильнее. Хлестануть по щеке побольнее. Сплюнут. Отряхнут и больше никогда не увидят. Потому что так было нужно. За то, что Костя непроходимый идиот. Он достает из кармана черного пальто бутылку водки и жадно делает глоток, закашливаясь от спазма где-то в районе желудка. — Vamos, — хрипит сквозь булькающую в глотке обиду вперемешку со спиртом. Перегибаясь пополам и шумно дыша. Стирая слезы с собственных щек и упираясь руками в трясущиеся колени. Юра думает: — Вот смотри, что-то ведь да меняется. Нихера себе, поддается. Как та скулящая побитая шавка, что лижет руки хозяина в своей же крови, поддаётся дрессировке. Его тошнит на асфальт и бензиновые лужи плывут перед глазами серыми давящими облаками. Юра слышит шаги. Костя впечатывает его в ближайшую стену, встряхивая. Костя сжимает пальцы на крепких плечах. Костя выбьет дурь. Снова выбьет дурь и пару зубов. Снова впечатает кулаком в ближайшую вертикальную поверхность и даже не извинится. Потому что Костя думает: — Так надо. Кому? Юра знает ответ. Так нужно Косте. Миру. Гребаному богу там на небе. Хэй, блять, посмотри! Всей этой чертовой вселенной. А Юре? Нужно что? Юра сжимает руками чужие предплечья, отчаянно хохоча разбитым кровавым ртом. Они все думают, что Юре нужно вставить мозги. Юре нужен азарт. Адреналин. Ебучая боль. Ещё одна боль. Не важно какая. Но в тех местах, где Гром сжимает плечи, по белоснежной тонкой коже синеют кровоподтёки, которые он оставил на себе от скуки в прошедшие выходные. Там, где Костя чувствует на своих запястьях чужие пальцы, с них слезает последняя кожа. Там, где Гром снова и снова бьёт его по лицу, размазывая кровь, миллион других проблем. Миллион других причин. О которых Костя не думает никогда. Юра топится в этой блядской непроглядной боли. Он ее себе в рот три раза в день как по часам засовывает и просит не блевать, сжимая на горле руки. А Юре бы может хотелось... Но он снова приходит домой, падая на кровать и пачкая белье в грязи и крови. Накрывается одеялом с головой. И думает. Думает. Думает. Умоляет: "Блять, пусть они все исчезнут." Пусть перестанут существовать. Действовать на нервы. Пусть они больше не будут действовать на нервы и знать, какой же Юра моральный урод. Какой же он скот, лицемер и уебок. Пусть они заберут эту боль. Боль, которую он не просил.