и паззл сложится

«До» Он стоит с непривычно прямой спиной и весь напряженный, словно вот-вот рванет, как целая сверхновая. Слишком осторожный чтобы раскрыться полностью, слишком привыкший за эти короткие встречи к проявлению чужого тепла. Такой забавный, на самом деле. Даби его не винит, да, периодически возникают мысли из серии «а что если?»: Что, если он убьет его сейчас? Что, если он пришлет папке по кусочку его шедевра? Ушко, пальчики, носик… Что, если, он спрячет золотого мальчика где-то у себя, под дозой снотворного и нейролептиков, продержит его в заложниках достаточное время? Что, если они устроят битву насмерть, вот прямо сейчас… Кто будет победителем? И все в таком духе — но все они растворяются в душном мареве квартиры площадью в десять татами и самоненависти, как несущей конструкции личности. — Я не хочу умирать, — роняет Шото не оборачиваясь. Очень глупое и наивное признание, особенно в обществе убийцы. Пояснения не следует, он продолжает намыливать ложку в раковине и оттирать кастрюлю от прокисшего, еще неделю тому назад, супа. Просто вброшенная информация? Нет… Что случилось, малыш? Что заставило твою никчемную забитую отцовской сранью голову начать работать?И Даби затягиваясь вишневой электронкой разбирает чужие слова на атомы. Мелкий ждет отклика или вопроса, пока вода с шумом утекает в подтекающий сток. — Если ждешь поддержки, то ты пришел не туда. — Я не хочу умирать сейчас, не хочу умирать в двадцать, тридцать или сорок, — медленно и монотонно продолжает гнуть свою линию Шоточка. Наконец закончив разбираться с посудой. — Я не хочу умирать в костюме… Оу. Так вот в чем дело… Ребенок растет с космической скоростью, статистика показывает, что третьекурсники не всегда доживают до выпуска, а тут первогодки, столкнувшиеся с таким количеством дерьма. Наверняка UA заботливо предоставили доп-костюмы в черных кейсах. У отца такой стоял в кабинете. Сначала один, второй… Когда Тойя все еще был жив, кейсов было три? Или все-таки два? Даби хоть убей не помнит, но старик наверняка перетащил костюм, в котором его рано или поздно похоронят (герой и после смерти герой, господи, иронично-то как) на работу и хранит в каком-нибудь сейфе на пароле. — Если ждешь утешения, — поднимаясь с нагретого футона, мурлычет Даби. — Думаю ты обратился не к тому человеку или выбрал не ту профессию. Но если тебе станет легче меня похоронят в моем плаще. Он пожимает плечами и толкает удачного ребенка кулаком в плечо. (Злодей и после смерти злодей, но есть что-то трогательное в традиции хоронить личину, а не саму личность). Шото невнятно что-то бормочет в ответ и нервно зачесывает разноцветные пряди назад, все еще не оборачиваясь. Наверняка глаза на мокром месте и губы дрожат (у него вообще с детства, самого раннего, так забавно начинают перед истерикой и плачем подрагивать губы — просто умора). — Подумай о том, — прижимаясь к братцу со спины, вжимаясь бедрами в красивую упругую задницу и понижая голос до интимного шепота, произносит Даби. — Что не подохнешь девственником… Шоточка ловко изворачивается и между ними завязывается ставшая привычной потасовка. Без квирка, только точные удары и выкручивания запястий. — … жизнь поимеет всех, — лежа на полу с чужой ногой на груди, заканчивает свою мысль злодей. И с губ золотого ребенка впервые за вечер срывается неуверенный, почти истеричный смешок, который рушит всю напряженность. Все возвращается на свои места. // Небо над головой такое… Синее-синее, словно кто-то выкрутил яркость на экране компьютера на максимум. Облака наверху лениво проплывают куда-то на юг, слышны выкрики каких-то птиц и заливистая трель соловья. В воздухе пахнет чем-то горелым и совсем чуть-чуть весной. В лопатку впивается какая-то деревяшка, а в горле першит. Да и ощущение в целом такое, словно по нему катком прошлись. У него бывали пробуждения и получше этого, но явно не хуже. Мир какой-то чересчур яркий, громкий, шумный и во рту стоит противный привкус пепла и крови. Кто-то что-то выкрикивает, слышны сирены то ли полицейским машин, то ли скорой помощи. Разобраться так сложно и. подняться, кстати, тоже. Что-то знакомое и алое мелькает в поле зрения. Перышко, устало подсказывает мозг. Мелкое, юркое, явно для прослушки. Оно падает куда-то на грудь, неуверенно и осторожно, словно своим весом может придавить. Чья-то тень склоняется сверху загораживая обзор на высокое весеннее небо. // Все естественно начинается не с разговоров про смерть, а с тупой остаточной личности. Крошек прошлого и желания буквально подпортить папину детку. Игра в смс с незнакомого номера, шуточки, где-то стыдные и смущающие, игра в сталкера и наблюдение. Шото просто оказался там, где нужно и повел себя так, как от него не ожидал никто из семьи. (Ради приличия. Он мог бы игнорировать провокационные смс с неизвестного номера с приглашением не пойми куда, но вот они здесь.) В кабинке ночного клуба царит уютный приватный полумрак, басы музыки здесь не настолько оглушительные и можно спокойно поговорить без лишних глаз и ушей. Братец здесь выглядит до смешного неорганично, словно его вырезали из какого-то идеального журнала про пай-мальчиков. Вся маскировка стыд и позор, которую хочется обсмеять, начиная с самого нелепого парика на планете, заканчивая одеждой, несуразной и несоответствующей клубу. Как его только сюда пропустили? — Зачем ты это делаешь? Даби поджигает шот с самбукой и опрокидывает его в себя залпом. — Пить горящий напиток гораздо интереснее, чем… — Зачем ты позвал меня сюда? Откуда у тебя мой номер? — ой смотрите, какие мы серьезные. Серьезные и глупые. Наверняка, сбежал с общежития, никому ничего не сказав, домашний потерянный в социализации мальчик. Папочка его слишком утопил в своей ублюдской любви. Даби складывает руки в замок и устраивает на них подбородок. Пять выпитых шотов на пустой желудок дают о себе знать, в голове приятно шумит и музыка прекращает казаться такой раздражающей, как и чужое недовольство и острая кошачья паранойя. Смешок слетает с губ. — Я думаю ты красивый, туповатый, раз приперся сюда один, но красивый, — на лице удачного ребенка тускло, как сквозь немытое стекло отражается смущение, негодование и злость. Он понимает, что с ним играют, но это проклятое любопытство и желание пойти наперекор заставляют его делать глупости. Пубертат — жесткий и беспощадный. — А еще талантливый и очень интересный. С тонких губ срывается облачко морозного пара, а часть стола картинно покрывается тонкой корочкой льда. — Если это все, то… — Ты точно тупой и не слушаешь, — вытягивая ноги в проход, как будто это кого-то остановит, констатирует Даби, откидываясь на мягкую спинку дивана. — Я хочу сыграть. По-честному. Ты и я. Что-то вроде «Двадцати одного вопроса». Шото то ли настороженно оглядывает многочисленную публику клуба, то ли ищет пути к отступлению. Возможно, впервые за вечер понимает, что идея соваться сюда одному была тем еще говном. Но хей, он пришел и в этом абсолютно точно, что-то есть. — Зачем? — повторяет он, но остается на месте. — Ты интересный, мне скучно, — все просто, игра в кошки-мышки, с возможным перегибом и утаскивания юной души на темную сторону. Как бы то ни было, это кажется достаточно интересным, чтобы ввязаться в это подобие авантюры и посмотреть, как после, когда все всплывет наружу, ласковый удачный ребенок будет уничтожен. Доверие рождает привязанность. Привязанность трансформируется в слабость. Ни он придумывает правила, поймите. Лед на столе тает… — Правила просты, ты можешь спрашивать меня обо всем, что не касается Лиги и моей стороны, как злодея, это так же работает в твою сторону, — Даби ложится щекой на прохладный стол и игриво смотрит на медленно переваривающего информацию братца. У него ровно ноль причин сказать «да» и ввязываться в эту сомнительную авантюру (ладно, может и не ноль, глупенькое геройское сердцем может понадеяться вычислить преступника и тайную личину, ох, Шото — гордыня грех, но не мне тебе об этом говорить). Мелочь вертит идею, ровно, как и рюмку на столе, явно взвешивая все «за» и «против». Хотя они оба знают, каким будет финальный ответ. // — Позовите доктора! Голос настолько громкий, что хочется зажать уши руками и попросить больше не орать так. Особенно сейчас, когда мир, как будто выкрутили на максималку по ясности. — Еще один выживший… Он бестолково пялиться в золотые глаза напротив, когда его заботливо укутывают в чью-то куртку. На периферии сознания маячит что-то ужасно глобальное, будто кусок реальности выпал из его головы. Он что-то упускает. Он что-то забыл. Что-то важное… — Ты как? — голос у Ястреба — точно Кейго Таками, он помнит — дрожит и чуть охрип. Половины перьев нет и крылья такие жалкие и куцые. — Тойя? — Даби, — это не его голос. Не такой. Не сейчас. Почему говорить так легко? Почему так много всего ощущается? Почему?.. Взгляд панически мечется от пострадавшего к пострадавшему. Среди разрухи и пепла. Где же ты? Где, то звено за которое он, как последний безумец цеплялся все это время? — Где Шото? // Вот так это начинается. С вопросов. Папина детка соглашается на личные встречи, бережно прощупывает почву и иногда умиляет своей наивностью. — Как тебя зовут? — слишком в лоб, но за попытку плюсик, в конечном счете, это был бы неплохой ход обговори они заранее, что врать и скрывать ничего нельзя. — Даби. На случай если тебе отшибло память, могу написать на бумажке, — он насмешливо вскидывает бровь и греет в ладонях бумажный стаканчик с безалкогольным глинтвейном. Конец ноября на удивление снежный, каток в этом году залили раньше времени и на трибунах кажется совсем тепло. Кто-то поставил тепловые пушки, то ли это организм настолько адаптировался, что погода кажется комфортной. — Серьезно, Шоточка, вопрос в никуда. Я разочарован в твоих когнитивных способностях. Удачный ребенок тяжело вздыхает и кидает тоскливый взгляд на лед. — Можно без этого? — Без оскорблений или ласковых прозвищ? — касаясь своею рукой тонкого запястья, игриво тянет Даби. Смущать Шото одно из любимых занятий. Он походу не в курсе, что природа одарила его по-матерински смазливым личиком, от которого кипятком уссываются, как девки, так и парни, и на каждый комплимент и заигрывание в свой адрес ловит, какой-то ступор, пытаясь переварить или осознать, а точно ли это ему. — Второе и первое, тоже, — он смотрит на пальцы, обвивающие его запястье, словно они представляют из себя что-то ядовитое. — Твой флирт странный. Ну ладно. Возможно все не так плохо. Чужие скулы окрашивает нежно розовый румянец и сейчас не ясно из-за прикосновения это или же из-за мороза. — Ой, спасибо, что заметил, шедевр, — язвительно мурлычет Даби придвигаясь совсем близко. Грустный взгляд побитой псины на лед вызывает ностальгию. — И флирт моя манера общения. Шигараки говорит, что слышал, как я флиртую с едой. Возможно. Но это был точно не Шигараки и это было так давно, в сладкие семнадцать, когда он как черт носился из Осаки до Киото и танцевал на рейвах в Роппонги. Где-то между подрывом фабрики фейерверков и осознания того, что он прожигает себя и жизнь зря, без цели, пытаясь все заглушить угаром веселья… Так вот, про ностальгию… Что-то из серии, хочется потыкать палкой, поковырять и посмотреть, что этого выйдет. Либо он попадет в центр муравейника, либо раскопает могилу. Оба варианта его вполне устроят. — Катаешься? — невинно-нейтральный вопрос от которого мелкий дергается, как от пощечины. Он вертит слова на языке прежде чем дать ответ, который мог бы показаться слишком скучным, не зная Даби предысторию. — Катался, — лаконично, глагол прошедшего времени. И чуть подумав, а может и нет, добавляет. — Мама водила нас на каток, каждую зиму. Если честно слабо помню, как каталась именно она, а вот братья с сестрой… — Братья? — как голодная псина, цепляясь за больную тему, смакует Даби и совсем невинно прибавляет. — Вас же трое, откуда еще один? Он даже уверен, что видит первый естественный порыв ответить «где». Нет слов «несчастный случай», «такое бывает» или «это было давно и это не твое дело». Шото поступает лаконично и коротко, как забивая гвоздь в крышку собственного гроба: — Нас четверо. Было. Глаголы прошедшего времени у удачного ребенка в почете. // «Все хорошо». По крайней мере так говорит кто-то и в общем гомоне распознать кто это был, так сложно. Яркие мазки, краской по холсту, сознание нестабильное. Как и всегда после подобных казусов… Странно ли звать свое хрен знает какое воскрешение «казусом»? Где? Самый вразумительный вопрос сейчас. Где Шото? Где хоть кто-то из Лиги? Где он сам?.. — Тойя? И собственное имя звучит адским триггером в голове. Вырвите язык тому, кто назовет его так в следующий раз. — Тойя? — уже более настойчиво и над самым ухом, чьи-то пальцы цепляются за голое запястье. // Отсчет начинается почти незаметно, он и сам пропускает момент, когда время начинает лететь со страшной силой и счет идет даже не на дни, на минуты. Что-то тревожное виснет в воздухе с каждой их встречей и игнорировать это сложно. Шото копает слишком глубоко, при этом сам увязнув по пояс в зыбучих песках. У мальчишки взгляд становится теплее, сам он раскрывается совсем несмело, как поздняя чайная роза, что мама сажала в саду одну нормальную жизнь назад. Мелкий — доверчивый, ласковый, руку протяни и вот… Его плечи трясутся, челка закрывает глаза, но Даби отчётливо видит улыбку, спрятанную в ладонях. Настолько нелепо смотрится удачный ребенок сдерживающий смех, что его хочется добить, чем угодно, тупой шуткой, щекотной, услышать, как он задыхается от смеха лежа на чертовом татами. Но даже этого делать не приходится. Глаза у него очаровательно слезятся и первый звук отдаленно напоминающий традиционное «ха-ха» срывается с губ и это уже не остановить. У Шото… Красивый смех. Приятный и такой искренний. Даби так и замирает с миской удона с карри посреди квартиры… Любуясь, кажется, за все это время в серьез. Без шуток, ужимок и всего прочего. Ему в голову как железный штырь загоняют, а мир наконец прекращает бег, паскудно сжимаясь и останавливаясь в единой точке мироздания. Здесь и сейчас. Блять. — У тебя такое сложное лицо сейчас, нии-чан, — задорная улыбка, близнец его собственной острая бритва Оккама в чужих руках. Нии-чан, надо же… Ну и кто кого развел? — Что такого я вообще сделал, что твоя дурная голова решила выдать такую ассоциацию? Шото благодарно принимает миску с едой из его рук, абсолютно беззаботно и без задней мысли, а не как месяц назад, неловко и остро наблюдая за тем, как сам Даби ест. Когда они перешагнули это период взаимных притирок и оказались здесь? Когда сам Даби умудрился заиграться? Шото облизывает тонкие обветренные губы. Все еще счастливо улыбающийся и такой невероятно милый. — Я просто… Долгое время так боялся тебя, — это искренне. Все, что говорит удачный ребенок за закрытыми дверями самое честное и обезоруживающе, что Даби слышал в своей жизни. — Я боялся тебя до усрачки, особенно после Лагеря и всей ситуации. И когда ты начал все это, я просто… Просто, подумал, что смогу победить свой страх. — И что изменилось? — Я понял, что ты не страшный, — легкая правда в чужих устах. Легкая правда жгущая сердце. Но вот и приплыли, из злодеев в посмешище. Синие искры начинают потрескивать на кончиках пальцев. — Перед тобой Горелый псих, думаю тебе стоит пересмотреть свое видение этого мира еще раз, шедевр, — это даже не угроза, это даже не может звучать, как угроза. Шото ловит его лицо в ладони. — Я серьезно. Ты не страшный. Ты — крутой, — в разноцветных глазах напротив сияет далеко не немое восхищение. Так смотрят на кумиров, отцов и может быть старших братьев. Палочки выпадают из рук. Кажется, Даби только что услышал, как что-то из несущих конструкций в его голове сломалось с оглушительным грохотом. — Было гораздо проще общаться с тобой, когда я просто хотел залезть тебе в штаны, а ты меня боялся, — легкая правда, самая отвратительная и самая заразительная вещь в мире. Признание на признание и открытая нараспашку грудная клетка. Пирамида Маслоу идет к черту, все цели смещаются и мир… мир все еще стоит, хотя бесконечные пару минут назад несся со скоростью сверхновой, чтобы разрушить все. Шото целует его в нос. * Он начинает задумываться о соскоке со всей этой мутной темы про месть и когда увязает в Шото по самую грудную клетку. Когда все это прекращает иметь характер «Я трахну в мозг, а может и не только, милого золотого мальчика и посмотрим, как папа на это отреагирует». Трогать Шото нельзя. Что-то внутри, глупое, раскопанное по весне, как могила на эксгумацию, выползло наружу и выдало свое ясно четкое «хватит, стоп игра». Самое ироничное во всем этом, это — Шигараки, который тоже решает сбавить обороты. Но история не совсем этом. — Вот ковыряю тебя, который месяц, — и Даби буквально передергивает от этих слов, как от пощечины. Он слышит собственные слова чужим голосом и по коже, здоровой и нетронутой ожогами бегут мурашки. — Во-первых, — огонек синего пламени срывается с его губ. — не надо меня ковырять. Во-вторых, что мои слова забыли в твоем чудесном ротике? Даби прячет ужас за флиртом и ведет большим пальцем по жирным после еды губам брата и тот отвечает на откровенную провокацию, прикусывая подушечку. Совсем чуть-чуть, еле ощутимо. Но этого хватает, чтобы между ними вновь вспыхнуло нечто. Шото — умный и осторожный мальчик. Сам отлично понимает, что игра в опасный флирт ничем хорошим не кончится и за версту чувствует во всем этом глубокое двойное дно. Настолько глубокое, что Марианская впадина явно позавидовала бы размерам. Играет, да не заигрывается, вот и ходят они вдвоем по тонкому льду. Обретение остатков моральных принципов на полпути к безумию, не самый разумный шаг (как будто таковые хоть когда-то были в его жизни). — Выйди из игры, — и это самое честное и ужасное, что Шото может у него просить, не зная контекста и планов на будущее. — Ты не такой. У тебя есть голова на плечах, и ты понимаешь, что анархия все убьет… — Я и не за этим в Лиге. Логичный вопрос «А зачем?» виснет в воздухе мертвой петлей. Если честно, удачный ребенок настолько близок к истине… Один нужный вопрос и в его голове паззл сложится. Но Шото то ли намеренно разыгрывает тугодума, боясь узнать ответ, то ли на серьезных щах не догоняет, какая формулировка была бы верной. Он тяжело вздыхает и отстраняется, пока Даби борется с галактическим по всем своим масштабом желанием выплюнуть что-то мерзкое и ядовитое. Чтоб отпугнуть папину детку… Привязанность. Слабость. Доверие. Все мешается в одну сплошную кучу. План Шигараки на периферии. Где-то под двойным Марианским дном и открывать рот про него не то чтобы нельзя, нет. Опасно. Для всех них. Потому что все пойдет не так… — Боишься, что оставлю тебя сироткой, а шедевр? В разноцветных глазах на секунду вспыхивает что-то жуткое и отцовское, серьезное. Взгляд пощечина от которого даже спустя долгие годы бросает в дрожь. (вот так, все верно, пускай уходит и злиться. Намного лучше, чем если Даби продолжит втягивать его в это безрадостную пучину) — Поговорим, когда ты остынешь, — поднимаясь и неспешно поправляя геройский костюмчик, холодно припечатывает золотой ребенок. Вот так просто. Даже ничего вслед говорить не надо. Шоточка сам понимают, когда его отталкивают, пускай и намеренно (даже если минуту назад ласково звали за собой в объятья). Так правильнее… // «- Я не хочу умирать.» Чужие слова звенят ясным колокольчиком на периферии сознания, когда среди неразберихи и чужих выкриков, он видит разноцветную макушку и бледную ладонь, неуютно и неаккуратно свисающие с самодельных носилок. Рука отца — отца ведь? Даби так капитально похуй на это сейчас — держит слишком крепко не давая вырваться, а Ястреб что-то орет в ухо не давая ему прохода. Смысл сказанного доходит, когда когти впиваются в лицо, а чужой рот буквально по слогам произносит. — Он. Жив. Два простых слова, от которых кружится голова. — Слышишь меня? Даби? — боль от чужих когтей отпускает, но это не меняет факта того, что его все еще потряхивает, все очень странно, пожалуйста можно оно закончится. — Я слышу его пульс. Все хорошо, — как дикому зверю внушает бестолковая Птица, и Даби тычется лбом в чужое плечо. То ли ища поддержки, то ли пытаясь прийти в себя. Все так плывет. Все так непривычно. И он так много чувствует. Слишком много. Особенно в тех местах, которые по собственным подсчетам не ощущал лет десять? Навскидку так сказать… — Все хорошо, — большая горячая ладонь накрывает его голову. Да. Наверное? \\ Он играет безумца до конца, выливает ушат грязи на семью, трясет грязным бельем на всю Японию и испытывает почти детский восторг смотря на Энджи, разбитого и размазанного. Уничтоженного собственным прошлым и от этого тянет кричать, смеяться, танцевать. Пожалуйста. Он и правда так долго ждал этого момента. Не ждал он только Шото здесь. Мелочь не стоит в кататоническом ступоре. А наоборот бежит навстречу. Глупый и по сути отчаянный шаг, настолько, что аж сердце щемит, конечно, Даби «дает» ему злодея. Не братца, не флиртующего парня, что лез с неоднозначными намеками, а именно злодея, который обсмеивает чувства и отдаляет настолько далеко насколько возможно. Прости меня, удачный ребенок, но так будет лучше всем. Он контролирует пламя, не давая тому нанести серьезный ущерб и играет… Но не заигрывается, хотя безумие, которое проело червем сомнений все нутро, беснуется сейчас и кричит благим матом, что в жарких объятьях самое время сжечь лучшее творение папаши. К его счастью, Шоточка с ним не церемонится. А Даби… То есть Тойя, то есть… То что есть, чуть-чуть от одного и совсем капля от другого, весело продолжает разыгрывать цирк с конями перед самой ебанутой сранью, что когда либо видели его глаза. А босс с этим челом прожил рука об руку неопределенное количество лет. Не удивительно, что… что выросло, то выросло. Босса на фоне ВЗО даже адекватным назвать можно. Только есть смутное ощущение, что что-то идет не по плану (не по плану Томуры, но это мелочи, если что у них есть небольшая погрешность на коэффициент неудачи. Главное вытащить из этой заварушки как можно больше, с минимальными потерями, но…) — Я просто хочу, чтобы папочка уже отправился на небеса, — и от части это даже правда. Он бы хотел этого, но не хотел бы видеть печали в разноцветных глазах. Ему хватило кратких пламенных объятий и той откровенной чуши, что он нес в пылу бреда. Ему бы не хотелось травмировать Шото еще больше. И кажется это сраное признание самому себе, все-таки рушит в сознании, что-то из несущих конструкций окончательно. Что же ты наделал, мелочь? «После» — Где скрывается Лига? — Какая Лига? — Даби валяет дурака, потому что это единственное, что остается в данной ситуации и, в принципе, это все его оружие. На данный момент, если не учитывать условного бессмертия. А действует ли оно под наручнями ограничивающими способности? Он знает, что это люди из Комиссии. Кожа неприятно чешется под чужим взглядом, капельница почти закончилась. Мысль, простая будничная, что позвать бы Нацуо, пусть завинтит эту штуку и вытащить катетер из вены, катается шариком из одного угла черепушки в другой. Он чувствует слишком много, мира в его жизни неожиданно слишком много и все эти сраные паломничества к его койке только раздражают. Бога ради, они знают, что он все помнит, но на полиграф его никто не спешит тащить. Папочка запретил. Правда выставил охрану у палаты и порывается периодами поболтать лично, да не складывается. Даби с упорством пятилетки ждет всего одного посетителя. — Он в порядке, — тихо произносит Нацуо вечером, неуверенно касаясь голой кожи на сгибе локтя. — Он в порядке благодаря тебе… Не совсем так. Хотя Даби толком нихрена и не помнит. * Это, как новая фаза. В нем что-то ломается, для того чтобы несущей конструкцией стало нечто другое. Время все еще летит, а кожа тлеет со страшной скоростью. Сгорит ли он окончательно? Даби касается пальцами выгоревших участков на лице и… не чувствует. Ничего. Слабое ощущение нажатия появляется только тогда, когда он буквально впивается ногтями в обгоревшую плоть. Тога слизывает потеки крови с его лица. — А ты вкусный. Ее пучки на голове растрепались, а узкие зрачки в ярко желтых глазах навивают воспоминания совсем о не том человеке, и боль вспыхивает в груди. Выйти из игры с меньшими потерями, он повторяет это как мантру пока видит, как босс буквально распадается на глазах, подавляемый чужой личностью изнутри. — Съебись, — коротко и беззлобно бросает пирокинет, поднимаясь с насиженного места. Мысли в его голове закручиваются неприятным морским узлом. Все идет и складывается абсолютно не так, как планировалось. Возможно, он виноват сам, что загнал себя в эту ловушку, а может все просто должно было случится именно так. Потому что Тойя внутри все еще жив, Тойя толкнул его к папиной детке, Тойя, собравшийся из осколков в остаточную личность, и тянущийся к семье, извращенным способом. В голове как-то некстати всплывает образ запыхавшегося Шото, опрокинутого на пол. Он задыхался от смеха, тогда, такой счастливый и расслабленный, когда Даби его щекотал, забираясь длинными пальцами под светлую UA-вскую рубашку. — Они-чан! Насмешливое и такое звонкое… Не надо было начинать эту игру с огнем еще с самого начала. Хватило бы просто вылить на папочку ушат грязи и вывалить все семейные скелеты из шкафов (как иронично, однако, в контексте его — Тойи, то есть Даби — не-смерти). Но игры с огнем, в их семьей, основополагающее правило… И вот он здесь. Даби зачесывает непривычно светлые пряди назад и выходит наконец-то на улицу позволяя ночной прохладе наполнить легкие. // Справедливости ради, к тому моменту он не просто мало соображает, а катастрофически мало. Сознание буквально плавится от жара и все что хоть как-то держит на плаву чистое безумие, вытащенное откуда-то из недр сознание. Огненная мощь, толкающая вперед и вперед. Пока они с отцом не сгорят в едином порыве. По крайней мере, так кажется ровно до момента, как он видит, летящую с большой высоты фигуру. Ветер треплет разноцветные волосы, кровь пропитывает всю грудную клетку, алое пятно так заметно… — Я не хочу умирать сейчас, не хочу умирать в двадцать, тридцать или сорок, — медленно и монотонно продолжает гнуть свою линию Шоточка. Наконец закончив разбираться с посудой. — Я не хочу умирать в костюме. Не хочу умирать. Не хочу. Не… Шото. Точно. Его же даже быть здесь не должно? Откуда только взялся этот бестолковый ребенок. Зачем? Пламя разъедает кожу и все движется, как в замедленном кино, паззл не складывается, но глаза… То что от них осталось, то, что дало разглядеть, как легкое тело брата подхватил ветряной вихрь и не дал разбиться. Не важно, все не важно. Кроме одного. Кто-то навредил Шото. И смотря на фигуру Все за одного возвышающегося над полем битвы, кусок мозаики и логической связи встают на свои места. Тело разворачивается в противоположную сторону от отца. Он успеет закончить с ним… Успеет. Но сейчас цель мести смещается слишком легко и плавно. Его тянет-тянет вперед, к садисту что причинил вред брату, к садисту. Что ломал босса долгие годы. Это не желание помочь героям, это желание отомстить. Только не за себя, впервые за почти десять лет. Рев синего пламени, напоминает отзвук далекого взрыва. // Его держат на чем-то. Возможно нейролептики с примесью дозы снотворного. Он почти постоянно спит, хотя возможно это побочка. Своеобразный откат после полного апгрейда организма до первоначальной стадии. В моменты провалов одно глубокое синее, как собственное пламя небытие перед глазами всплывают сотня другая разных картин. Одна из них о том, как чужая огромная ладонь сжимает его то ли за горло, то ли полностью ложится на лицо и голос, ублюдский голос настоящего монстра смеется над ним. — Мальчик, боюсь, ты перепутал сторону. Даби дергается и выплывает из марева удушливых волн воспоминаний. Он не помнит почти нечерта. Сны-обрывки не дают больше ясности. — Ты помог, — аккуратно, подбирая слова говорит Птица, устроившись на подоконнике. — Не скажу, что твой удар был решающим, но выглядело это очень эффектно в контексте того, то ты мог, в принципе, потерять причуду или… — …сдохнуть с концами, — потирая глаза от яркого света, бормочет он. — Я понял. Просто расскажи чуть подробнее, что там было. И Ястреб рассказывает. Рассказывает о яркой синей вспышке, что буквально кометой, сносящей все на своем пути, кинулась наперекор самому опасному злодею человечества. Рассказывает о насмешке Все за одного, который должен был потушить синее пламя украв его, сделав своим, но… Что-то пошло не так. — Не знаю, как описать, — куцие крылья нервно дергаются. — Ты выглядел как обуглившийся скелет, когда он сжал твое горло и если, честно, это было жутко. А потом все заполонил синий огонь и это дало нам дополнительную фору. Слишком яркое солнце. Даби переворачивается на бок и зевает, снова тянет в сон. — Думаешь он не справился с этой причудой? — хрипло и вяло растягивая гласные в вопросе, спрашивает он. Таками садится на край кровати и поджимает губы. Маска веселого долбоеба валяется у ног и ничерта не разобрать, о чем думает Птичка сейчас. — Я думаю, что никто кроме тебя в этом мире, не смог бы справится с силой такого пламени. И это звучит, как самый лучший комплимент в его жизни. * Кожа все еще слишком чувствительная и гладкая. Непривычно. Только волосы жесткие и ломкие. Когда Фуюми приходила навещать его, она расчесывала колтуны и втирала пахучее масло в его кожу головы. Прикосновение было таким отчетливым, ясным и… теплым, что кажется, он расплакался. Минус тактильного голодания почти длинною в десять лет. Оказывается, суррогат в виде тех ощущений, что он испытывал раньше и в половину не так прекрасны, как нечто подобное. В копилку… семьи, они стараются. Аккуратно и осторожно, процесс приручения дикого зверья, Даби даже посмеялся, если бы все не было все так плачевно. Взгляды, что бросает на него Нацуо неуловимые, но любопытные. Изучающие. Немые вопросы, сотня другая, прикосновения намного легче чем у Юми. Она пытается с ним поговорить, на что-то отвлеченное, неуверенно, но легко, подкидывает темы, для разговоров, как мячик собаке. Тойя отбивает. Вежливо, зеркаля чужую осторожность и сестра слишком остро это чувствует. Рей… то есть мама. Даби вертит это слово на языке на все лады, пока смотрит в серые понимающие глаза и, как-то паскудно хочется завыть и куда-то спрятаться. То есть на страх и ужас всего мира в одиночку было переть не страшно, а матери в глаза смотреть дольше пятнадцати секунд невыносимо? Уржаться. Позорище. Она нежно касается его руки, мягко переплетает пальцы. — Это же твоя причуда? — устало спрашивает Даби смотря в окно. Высокое синее небо, общество учится жить заново, герои… Злодеи, то что осталось и попряталось по углам. — Бессмертие? Интересно, как там босс? Они разъехались? Ушли достаточно далеко? Спрашивать не у кого, для общества он потерянный апгрейднувшийся идиот с шансом на лучшее будущее, мальчик загадка. Мальчик — феникс, как полу шутя изрек Ястреб, нарезая зайцев из яблок. Дурная птица, раскидал перья по палате. Даби знает… — Может быть, — вот в кого Шоточка такой. Простые ответы, на слишком сложные вопросы. Все и ничего. — Ты же сам все помнишь… И крепче сжимает его руку, пока воспоминания прибрежными волнами накатывают на него. …порезанные вены, ванная полная крови. Восстановление после последних родов у Рей шло из рук вон плохо, бонусом затянувшаяся послеродовая депрессия. Шото так громко плачет сутками, а она его даже смесью толком покормить не может. Тойя помнит. Помнит, как потрогал мертвенно холодную руку мамы и даже закричать не смог о помощи. Нож на краю ванной, отсутствие дыхание и вода, капающая из крана. (Помогите.) Все так странно, а потом… шрамы на руках затягивались на его глазах. — Мам? … в воспоминаниях, после Рей открыла глаза и расплакалась. — Меня дважды топили, трижды стреляли и я прыгал с высотки, но для того, чтобы получить новое тело нужно было всего лишь сгореть, — горькая усмешка трогает губы. — Отец не знает? Тонкие холодные пальцы крепче сжимают руку Даби, то есть Тойи… Вообще-то не важно. Все равно все кончено. — Нет, — простой ответ. На не менее простой вопрос. Но кажется в этом «нет» есть слишком много. Папа… Старатель, то есть Энджи приходит к нему во сне или в полусне. В конечном счете, количество препаратов все еще не дает ему нормально функционировать, даже посрать ведут с сопровождением. Огненная фигура неуверенно останавливается у кровати, что-то спрашивает, извиняется и гладит по голове. От этого прикосновения хочется растечься костями по матрасу и не вставать примерно с никогда. Тойя в восторге, Даби в ужасе. Но суть немного в это. Суть в том, что почти никто и ничего не говорит о Шото, а это хуже неизвестности о судьбе Лиги. * Кровать прогибается под чужим весом, осторожно и неуверенно, как когда-то мялась ткань футона, стоило удачному ребенку заползти ему под боком. Катетер в вене неприятно ноет, хочется выдернуть эту штуку и Даби пинается, слепо и слабо, заезжая пришельцу по ноге. Бога ради, это его койка, он сроднился с ней за две недели, как и с маленьким пространством палаты. В нос бьет аромат стандартного шампуня для волос и знакомого дезодоранта. Точно, как Шоточка, только… Стоп. — Нацуо и Фуюми сказали, что ты весь изнамекался, когда спрашивал про меня, — в ночной темноте палаты, слова, даже ничего не значащие, кажутся чересчур интимными. — Я думал, что ты сдох, — смаргивая слезы со сна, бормочет Даби, устраивая руку на цветной теплой макушке. Шото обдает его ключицу теплым дыханием и поставляется под ладонь. — У меня теперь железный штырь в груди и возможные проблемы с сердцем. — У всех людей с огненной причудой, проблемы с сердцем, ты не первый, шедевр, — он снова пинается, в шутку разве что и спускает ладонь к чужой груди. Шоточка оттягивает ворот больничной робы, позволяет пальцам пройтись, по неровным краем шрама. Тот витиеватый, горячий, плотный и чуть пульсирует под пальцами. В голове наконец, спустя долгое время, как курок отпускает, Даби слепо прижимается губами к чужому лбу и ослабляет пружину. На этот раз, действительно позволяя себе растечься на узкой койке. Шото жив. Все хорошо. Все действительно хорошо… Мелочь жмется к нему, знакомо уверенно и это первые прикосновения за долгое время, которые не кажутся осторожными. Шото его знает, Шото его помнит и понимает, что можно, а что нельзя, как прикоснуться и где, только сейчас это в сто крат ярче. — Отец ведет переговоры касательно тебя, — вот надо же блять. Взял и все испортил. Даби стонет в голос. — Мне плевать. — Тебе не может быть плевать на самого себя, — устало и слишком взросло, шепчет в его кожу мелочь. По шее бегут предательские мурашки. Удачный ребенок перегнал его в росте сантиметров на пять. И уже давно… Он неловко поджимает ноги, сталкиваясь коленями и недовольно сопит. — Ты будешь приходить ко мне? — сложный вопрос, с ограниченным количеством легких ответов. — Куда бы меня не запихнули по итогу? — По итогу, тебя может выкрасть Лига, — раздраженно ворчит Шото поднимая на него ясный взгляд разноцветных глаз. — Они пропали с поля битвы, после свето-представления от тебя. А теперь проскользнула информация, что Компресса видели в окрестностях Йокогамы. Конечно, видели. Небось бегает к своей возлюбленной мафиози или залег на дно у нее. Доехал ли Шига до Мексики? А Тога пересекла Штаты? Спиннер?.. — Поэтому у моей палаты так хреново дежурят? — смеется Даби, закидывая ногу на чужое бедро. По крайней мере теперь колени не упираются никуда. — Я попросил временно оставить нас, — бормочет Шоточка, явно смущенно и от этого пробивает на смех. Как тогда, в клубе в их первый, около адекватный разговор. — Наедине? — флирт его уебанская защитная реакция и это не исправит и сотня другая смертей, тем более рядом с мелким, который эти пидорские шуточки не просто вывозит, а активно поддерживает. — Думаю теперь я могу много чем тебя уди… Сухие горячие губы прижимаются к его рту. На мгновение. Даже не поцелуй толком, а его целомудренная пародия. — Помолчи хоть пять минут и побудь серьезным, — Шото ловит его пальцами за подбородок, крепко держит, без шанса вырваться. — Пообещай не делать глупостей, что бы ни было дальше. И без убийств, выливания грязи на всех и вся и конфликтов с семьей. Пожалуйста, Даби… — Тойя, — невольно поправляет он, и даже в первую секунду не понимает, что произнес это вслух. Губы Шото растягиваются в знакомой теплой улыбке.