broken clocks

      Алкоголь обжигал язык, оставляя сладкое послевкусие, возбуждая рецепторы. Кевин морщит нос, отставляя бокал из темного стекла на стол, обводя ободок указательным пальцем. Красное полусладкое напоминает о себе, давая жгучее тепло где-то в груди, но такое же жгучее ощущение даёт ожидание — ожидание неминуемого расставания, очерствевшего сердца и горечь суровой реальности. Часы отбивали секунды, а белые стрелки на циферблате показывали 23:13.              — Ты опоздал. — не поднимая взгляда, сказал Кевин пришедшему человеку. Ровно. Почти безжизненно. Темная фигура сидела в коричневом кресле, качая ногой, перекинутой через другую. Сердце сжалось, отдавая болью где-то под ребрами.              — Кев, я старался бежать сюда, как только мог. На работе задержали, потом ещё в пробке стоял бог знает сколько, понимаешь? — обладатель нежного и мелодичного голоса стоял в проёме и смотрел на парня. Юноша пытался отдышаться, так как преодолевал расстояние сквозь толпу в театре, три лестничных пролета и два коридора. В руках у него был черно-белый кардиган, а черная синтетическая рубашка была расстегнута на три пуговицы, открывая вид на бледную кажу, обтягивающую ключицы. На шее виднелась черная подвеска, плотно прилегающая по окружности.              Кевин работал в театре актером. У него часто были главные роли, и юноша был довольно популярен не только среди зрительниц, но и зрителей. Коллеги по работе часто помогали Кевину расставлять букеты цветов в вазы, а иногда и в графины, банки – что попадется, чтобы продлить жизнь нежным творениям природы. А Хенджэ работал офисным планктоном в крупной компании. Перебирал бумажки, часто отпрашивался с работы. Чтобы украсть Кевина из гримерки и пойти гулять по набережной. Как их судьба свела – почти неизвестно. Видимо, общее обаяние парней резонировало с их навыками коммуникации, вот и получился такой тандем. А прочный ли?              — Кевин, что это все значит вообще? Что это за сообщение? — парень откинул кардиган на кровать, стоявшей в номере отеля почти посередине, ближе к окну скорее. Свет от экрана телефона – единственное, что разрушало темноту и мрак комнаты. Хенджэ хотел подойти к Кевину, чтобы взять за руку, сесть рядом или поймать взгляд, так как абсолютно ничего не понимал, но колючие шипы, как у роз, которыми был окружен Кевин, не давали подойти; холодный низкий голос заставлял оцепенеть.              — Сядь.              — Кевин!              — Сядь!              Хенджэ мялся на месте от столь неожиданного рыка, хотел возразить, но лишь беззвучно открывал рот, как рыба, в конце сдаваясь и садясь на край застеленной кровати, перед Кевином, чья фигура все ещё была в полумраке комнаты. Освещались только его стройные ноги до колен, остальное – было скрыто темнотой. Тени от листьев на деревьях за окном играли на черном костюме, в котором играл сегодня Кевин на сцене. Бокал с красным полусладким так же медленно мелькал во тьме, покоящийся в красивый до безумия руках; о стекло отражался лунный свет, пробивающийся сквозь облака и необъятную пустоту.              На улице была середина июля. Духота расплавляла, и мгновенно все становилось мороженым, растаявшим на солнце. Листья кустарников и деревьев, пропитанные жаркими лучами солнца и теплом днем, шелестели на ветру и создавали приятную мелодию. Наконец-то ветреная погода за все лето. Вечером жара спадала, но в помещение все время проникал горячий воздух и жар, который сдавливал легкие, кружил голову. Как Кевин, который встает с кресла, по пути хватая тонкими длинными пальцами зеленый виноград и отправляя его в рот. Хенджэ только сейчас заметил, что нем перчатки в мелкую сетку. Что-то новое.              — А ты мне не говорил, что записался в предатели. — начал светловолосый. Серебряного цвета волосы были зачесаны назад и пропитаны большим количеством лака, чтобы вся неимоверная конструкция держалась несколько спектаклей и антрактов подряд. Пиджак был чуть спущен с плеч, открывая вид на тонкий стан, в особенности плечи, которые любил целовать Хенджэ поздними вечерами, когда идет дождь за окном, или игриво, когда парни сидят под многовековыми ветвями дуба и обсуждают все и ничего одновременно.              — Что? Какие предатели? Кевин, я… Я не понимаю, о чем ты. — Хенджэ напрягся, видя перед собой такого Кевина, который подходит медленно, словно хищник, который следит за своей добычей и всеми силами старается не упустить её из виду. На самом деле он, словно кот, вальяжно и до невозможности плавно подходит к Хенджэ и опускает пальцы на открытые рубашкой ключицы. В ответ парень мелко дергается. Боится.              Мозг буквально плавится от недосказанности, от невозможности залезть в голову Кевину и не прочитать мысли. Вдруг он что-то задумал неладное? Или, может, наоборот, подготовил сюрприз? Кевин часто недоговаривал. Нет, он не врал, говорил искренне. Но в глубине сознания, даже дальше подсознания (казалось), у парня прятались самые сокровенные и хрупкие воспоминания и секреты. Как бы ты не доверял человеку, всегда будет то, что ты никогда не расскажешь, и будешь нести собой всю жизнь. Даже, если вы живете вместе пять лет, десять лет или все тридцать. Людям никогда не достигнуть даже настоящих самих себя.              Хенджэ пытается пятиться назад, отодвигаясь вглубь кровати, на середину, но заботливые прикосновения успокаивали (старались) и просили остаться на краю. На краю не только кровати, но и обрыва, потому что взгляд младшего не читаем.. по крайней мере так сразу. Взгляд полный заинтересованности, надменности вперемешку с заботой.              — Врал мне все это время… Я же вижу тебя насквозь. Тебе некуда прятаться. — последняя фраза звучала сладко, но с горьким привкусом, будто Хенджэ поймали с поличным, и теперь требуют объяснений. Старшему всегда нравилось филигранное умение младшего «читать» людей и буквально их видеть насквозь: каждое микро-движение, эмоцию на лице, поднятый уголок губ или сведенные к переносице брови. И Хенджэ поймет, что ошибся в своих фетишах. Кевин тихо смеется и ведет мучительно вязкую и долгую линию от ключиц до подбородка хёна, одним жестом приказывая поднять голову вверх.              Младший редко когда мог проявлять такую свою сторону. Чаще всего личность Кевина была мягкой, робкой, ранимой и безбожно заботливой. То, какие идеи мог генерировать мозг этого февральского парня – что-то на грани адекватности и безумия, с щепоткой альтруизма. Никакое жаркое июльское солнце, пыл от нагретого камня зданий не могли расплавлять и размазывать, как непостоянство и уверенность в своих действиях Кевина Муна.              Хенджэ был более спокоен в этом плане, но все равно поддерживал идеи Кевина, когда тот показывал новый сценарий для мюзикла, который писал в тайне от руководства. Он хотел быть не только актером, но и сценаристом. Писать не только свою историю, но и чужую. Хенджэ начал пропадать из жизни Кевина ближе к маю, когда перестал приходить вовремя на его спектакли, задерживаться на работе или ещё по одной тысячи и одной причине. Он обещал приходить всегда, даже если начальник будет ругаться. Да, Хенджэ тот ещё жертвенник. Но парень просто перестал это делать.              — Кевин, объясни, пожалуйста, что происходит.. — Хенджэ сглатывает вязкую и густую слюну, кадык дергается, а Кевин восхищенно за этим наблюдает, будто поймал птицу в клетку.              — Скажи мне, как ты.. — Кевин запнулся, непривычно для окружавшей их обстановки и атмосферы улыбался, пытаясь подобрать слова. Он хотел высказать все, в лоб. И, что ему некомфортно, и, что он чувствует неладное, и, что он видел, как Хенджэ мило беседовал с каким-то Джуеном – о котором узнал совершенно тупым образом, когда Хенджэ назвал его этим именем, списав на коллегу – прямо напротив его театра. И не раз, и не два. А Кевин так хотел увидеть его в зале. Искал глазами цвета темного шоколада в толпе, чувствовал трепет и волнение, подбирающееся к горлу, но не находил и разочарованно сидел в гримерке, смотря на цветы от его поклонников. Его догадки подтверждались с каждым днем, а колючие, как проволока, тернии окутывали сердце, запирая на долгие годы. Предательство – это девятый круг Ада. И Хенджэ в нем – Люцифер. — как ты стал таким преступно очаровательным, Хенджэ-я? Я даже готов был убить человека, чтобы никто не посмел посягнуть на такое искусство.              А Кевин хотел. Очень.              — Боже Кевин, ты меня совсем напугал. Кто так делает вообще? — вопрос был задан в шутку, а руки по привычке расположились на тонкой талии Кевина, заботливо поглаживая и притягивая легонько к себе. Хенджэ показывал искреннюю улыбку, в ней не было фальши, но сердце Кевина испытывало чувство обиды, злости вперемешку с тяжелыми бесконечно высокими дверями, которые вряд ли отворятся для кого-то в ближайший год. — Дурак.              — Сам ты дурак, хён, а я – гений! — тихо рассмеявшись, Кевин поцеловал коротко Хенджэ в уголок губ. Мягко, с ноткой озорства. Изящные руки, покрытые сетчатой тканью, зарылись в светло-русого цвета волосы, сжимая их у корней. Поцелуй был горьким, безбожно больным. Казалось, что ещё чуть-чуть и губы начнут кровоточить от осознания всей ситуации и того, как Кевин себя ведет рядом с (не)родным человеком.              На улице все ещё дул ветерок, играя с листьями деревьев, которые бились о рамы окон, напевая им свою симфонию. Духота пьянила, разъедала изнутри и оставляла гранитный камень внутри грудной клетки. Может быть, они обсудят это. Может быть, Кевин решится уйти навсегда, а Хенджэ – сделать пару выводов о жизни в целом. Тогда мир остановится, как часы, и пойдет обратный отсчет, и все начнется с чистого листа.              Часы остановились, показывая 00:00.