Царство памяти моей.

Неестественная тишина архива Нептуна давила на барабанные перепонки. Нечаев слышал только неровное биение своего сердца — будто зашлось оно в предсмертном ритме, грозя проломить грудную клетку. Казалось, сделай он одно неосторожное движение — разобьётся хрупким солдатиком вдребезги. Вокруг ярким калейдоскопом искр мелькали смутные видения — Сергей в надежде вглядывался, вслушивался, пытаясь разобрать сменяющиеся лица людей, голоса, фразы. Неизменно натыкаясь на прозрачное, но ощутимое стекло — призму, через которую проступали размытые, нечеткие образы. Они не успевали сформироваться во что-то отчетливое, рассеиваясь на периферии сознания призрачными частицами когда-то цельных воспоминаний. Нечаев пытался пробить эту туманную завесу — за ней скрывались года его жизни, которые он не мог вспомнить, сколько бы ни пытался. С каждой просмотренной записью из архива внутри рождалось неясное чувство, которое он не мог идентифицировать. Что-то между гулким разочарованием и полной разбитостью — Нечаев был опустошен, как физически, так и морально. Весь проделанный путь привёл в никуда. Ориентир в жизни, единственный спутник и маяк в виде Сеченова сейчас стал не больше, чем померкнувшей звездой, чей ложный блеск так и манил неразумных путников идти всё дальше и дальше — по такой же тропе, выстроенной на лжи. Нечаеву хотелось убежать как можно дальше от своих мыслей, отрывистых воспоминаний, от себя самого — надолго, далеко, навсегда. С каждой минутой дышать становилось всё труднее — он зашёлся в приступе сильного кашля, тяжело опираясь на стол с кассетами, которые уничтожили всё — оставив от прошлого и настоящего Сергея ничего, кроме выжженного пепелища. Он сам себе напоминал неудавшийся эксперимент, изломанный и неизлечимо зараженный — набор компонентов, несовместимых с жизнью. Часть себя он безвозвратно потерял где-то там, на одной из спецопераций в Болгарии. Там, где потерял свою жену, которую даже не мог вспомнить. Там, где жизнь стала существованием, разделившись на до и после. — В состоянии травматического аффекта сознание пациента погружается в состояние сюрреалистической психоделической реальности, — проекция с голосом Сеченова продолжала говорить. Сергей хотел забыть правду, режущую сердце изнутри и закрыть уши, как ребёнок, в надежде больше ничего не услышать. Он в ярости отшвырнул от себя попавшуюся под руку кассету — эмоции брали верх, властвуя над разумом, находящимся в состоянии оцепенения. Нет, такого, блядь, не может быть. Нечаев мог храбриться перед другими, сколь угодно обманывать себя, говоря, что Сеченов жизнь ему спас, что он подопытный и ничего здесь не попишешь — это его работа. От правды не уйдешь. В конечном итоге он устал бегать от самого себя. Нервозность, тревожность, навязчивые мысли, вспышки агрессии — всё это сопровождало его, независимо от времени суток, выматывая. — Без кардинального вмешательства в психику пациент подлежит эвтаназии, — Нечаев не заметил, как затаил дыхание. Голос Сеченова продолжал равнодушно звучать на задворках его сознания. — Эвтаназии! Он хотел тебя убить! — зашипела Филатова, уперев взгляд в экран проектора — она была разъярена и раздражена, хоть и мастерски могла это скрывать — Нечаев же подобной выдержкой не обладал, умея заводиться с пол-оборота. Сергея мучали мысли. Они всегда докучали ему, когда он оставался наедине с собой — когда не было заданий, когда ничто не могло спасти его от самого себя. Тогда он задавал себе неизменный вопрос — без тех воспоминаний о годах его жизни, он всё еще оставался майором Сергеем Алексеевичем Нечаевым? Или то был уже другой человек? А человек ли он был? — Вы знаете кто вы? Вы - это не ваше тело. Вы - это ваши воспоминания. Ваша личность - это то что вы помните. Если стереть человеку память - родится новое сознание, — расхаживала на одной из своих лекций в Москве, учёная в области нейронауки и психолингвистики, доктор филологических наук, член-корреспондент РАО Марья Михайловна. Нечаев мягко говоря не любил подобные, по его мнению, занудные мероприятия, но на этот раз слушал с особым интересом. Рядом сидящий Сеченов неотрывно наблюдал за прохаживающейся вперёд-назад девушкой, изредка помечая что-то у себя в блокноте и уходя глубоко в свои мысли. Все в этом зале были так или иначе погружены в свои мысли. — Нам всем нужны воспоминания, чтобы знать, кто мы такие… — Сергей уже не вникал в речь Михайловны, повернувшись к Сеченову: — Дмитрий Сергеевич, вы ведь знали меня до того как… — он запнулся, подбирая слова, — до той спецоперации в Болгарии. Сеченов немного наклонил голову вбок и кивнул, обращая взгляд своих невозможно карих глаз на Нечаева — тем самым показывая, что внимательно слушает. — Насколько сильные изменения потерпел мой характер? — Достаточные для того, чтобы я увидел перед собой другого человека, — дал расплывчатый ответ Сеченов. Глаза его подернулись туманной дымкой, и казалось, засверкали в свете тысячи ламп — Нечаеву мерещилось, что в них он мог увидеть отражение далеких воспоминаний, их до невозможности ослепительный блеск. Но наваждение спало и Дмитрий Сергеевич вновь отвернулся, заканчивая разговор. Сергей замолчал, не зная как реагировать — себя в тот промежуток времени он не помнил. — Товарищ майор, вы меня слышите? Вокруг все завертелось. Теперь он видел не конференц-зал, а огромный кабинет Сеченова, залитый закатным солнцем. И посреди алых отблесков кружилась Правая близняшка, утопая в неясном сиянии. Её движения были преисполнены грации и элегантности — чудилось, будто она плыла по воздуху, выполняя сложные пируэты. И в блеске металла мелькает что-то знакомое, родное — на секунду всё замирает. Прямо на Сергея смотрят тёмные глаза, знакомые черты лица… — Товарищ майор, очнитесь! Лицо размывается и растворяется в полыхающем блеске металла. Правая тает вместе с кабинетом Сеченова. Нечаев поднял голову. Он повернул руку звездой к себе, обращая мрачный взгляд — не суливший ничего отдаленно похожего на слово «хорошо» — на тонкие стержни, движущиеся в хаотичном порядке. В механическом голосе ХРАЗа мелькает что-то похожее на беспокойство. Нечаев покачал головой в ответ на своих мысли — придёт же такой бред в голову. ИИ не способны испытывать эмоции, их ни в коем случае нельзя очеловечивать. — Майор, ваши показатели нестабильны. Смею предположить, что данные, полученные вами, могут спровоцировать вспышки неконтролируемой агрессии, приступы паники и тревоги, навязчивые мысли, подавленность… — А воспоминания? Жгутики ХРАЗа резко замерли, а сам он замолчал. Нечаев с каждой секундой тяжелой тишины все больше жалел о том, что вообще что-то спросил. Внутри осело острое разочарование но и вместе с тем облегчение. Он не знал, чего можно ждать от открывшихся воспоминаний, от годов своей позабытой жизни — из-за этого чувствуя кипучую ярость. Он думал о том, что будет хорошо, если он больше и не вспомнит своего прошлого — из обрывков разговоров, хаотичной информации, ненароком брошенных реплик Сергей уяснил для себя одно — иногда лучше не пытаться вспомнить то, что чуть не убило тебя в первый раз. — Забудь и на хуй иди, ХРАЗ. Я в норме и не надо тут мне затирать, — Нечаев натянул издевательскую ухмылку — вышло лишь жалкое её подобие, ужасающее своей неправдоподобностью и вымученностью. — Рецидив воспоминаний хоть и возможен, но сведен к пяти процентам, товарищ майор. Шанс настолько мал, что даже если вы услышите или увидите триггер — никак не отреагируете, не воспринимая его, — проигнорировав агрессивный выпад, сказал ХРАЗ — его сканеры опали, выражая, как показалось Нечаеву, что-то сродни сожалению. Давно ему снились сны, поражающие своей яркостью. Череда сцен и моментов, которые он словно уже проживал не раз. Такие сновидения надолго запечатлевались у него в памяти — он хранил их, как нечто, сродни напоминающее слабую надежду вспомнить хоть что-то. Каждая деталь была ценнее золота. Но со временем они переставали впечатлять своей яркостью, становясь всё более невзрачными — в какой-то момент ему перестало сниться вообще что-либо. Пять несчастных процентов. Сергей медленно выдохнул, отпуская ещё одну часть себя с разрушенной надеждой — он больше не будет пытаться вспомнить. Стекло оказалось непробиваемым, а Нечаев — слабаком. А может, и не слабость это была. Может, смирение с безвозвратно утерянными воспоминаниями — это доказательство силы его воли. Может быть, он подумает об этом позже. Сейчас нужно идти к Сеченову и требовать объяснений. Даже если все уже ясно.