Воспоминания о будущем

В апреле уже почти не холодно. Он сидит на чьей-то джинсовке, на сырой после дождя земле у берега реки, наблюдая за тем, как Субин пускает камни по водной глади. Кай копошится на кромке тихих волн, лижущих мыски кед, и подбирает с земли самые гладкие, чтобы подавать их Субину после каждой неудачной попытки. Кажется, в этом процессе он потревожил утку, и та, с криком прорезав крыльями отражение заходящего солнца, недовольно покинула свое место в заводи. Бомгю хихикнул. — Будешь? Плечом он чувствует, как двигается рядом Ёнджун. Равномерно распределяет табак, облизывает тонкий край рисовой бумаги и скручивает ее в образцово-ровную самокрутку. Бомгю кивает, благодарно ее принимая. Кай недовольно хмурится, глядя на эту картину: — Эй, а поделиться? — Вы слишком заняты, — Ёнджун пожимает плечами, пока подносит горящую зажигалку к концу сигареты, зажатой в губах Бомгю. Бомгю вдыхает воздух и выдыхает облачко в сторону Кая, но в этот момент Субин громко булькает камнем в воду, и Кай, очнувшись, возвращается к своему занятию. — Ну ты посмотри на них, что за идеальная пара, — Ёнджун приступает к скручиванию следующей самокрутки, вздохом сдувая челку со лба. — Один стреляет, другой подает патроны, — поддакивает Бомгю, и они одновременно начинают смеяться. Сизый дым застывает на мгновение, акриловые оттенки мягкого оранжевого, словно разбавленного сливками, стекают с неба и мешаются с отблесками огней города по ту сторону реки. Ведомый наитием, Бомгю вытаскивает из рюкзака камеру, раздается механический щелчок включения, и момент застывает в вечности. Наверное, силуэты Субина и Кая выглядят, как два темных пятна, наверное, получилось неважно — эту камеру Бомгю нашел, перебирая вещи в отцовском гараже всего пару дней назад и только сегодня поставил в нее свежую пленку, раньше он никогда не фотографировал ничего на технику сложнее камеры телефона. Но это, в конце концов, не так важно, ведь Ёнджун уже вытянул длинную шею и придвинулся ближе, склоняя голову над крошечным видоискателем. — Покажи, что получилось. — Ничего не выйдет, хен. Это пленочная камера, результат увидим только после проявки. — А когда будешь проявлять? — Когда заполню снимками все пленку. Тебя сфотографировать? — Я уж думал, ты не предложишь. Ёнджун эффектно позирует, разворачивая голову в сторону реки и приоткрывая острую линию челюсти. Секунда уходит на то, чтобы понять, как включается вспышка, Бомгю использует ее, чтобы поймать момент, когда Ёнджун выдыхает сигаретный дым и тот создает в кадре особенную атмосферу. Сияние отражений на водной глади придают его лицу странный, волшебно-потусторонний вид. — Все, отмирай, — Бомгю опускает камеру и протирает объектив краем футболки. — Думаю, получилось очень хорошо. Когда проявишь, поставишь фото в рамочку? Ёнджун облокачивается на дерево и расплывается в улыбке. Сигарету он тушит о помятую жестяную банку, оставшуюся здесь от кого-то из их предшественников. — Ты так говоришь, потому что это твоя фотография, хен. — Конечно, ведь современное искусство — это я! — но потом поднимает руки и добавляет уже тише: — и потому, что я думаю, что у тебя талант. Бомгю благодарит сгустившиеся сумерки за то, что скрыли, как по шее пошли предательские красные пятна, и что Ёнджун не увидит его слабость. Они сидят в тишине, в объятиях ласкового ветра, и наблюдают, как Субин, сделав свой очередной бросок и отчаявшись добиться от камней ровных прыжков, опускается на землю, а Кай подсаживается к нему, укладывая голову на плечо. Река с тихим шелестом продолжает биться о берег, и картина выглядит настолько трогательной и поэтичной, что сердце Бомгю коротко разрывается от противоречивой смеси нежности и зависти. — Вообще-то они действительно подходят друг другу, — говорит Ёнджун. Бомгю согласно кивает, прикрыв глаза. А затем снова поднимает камеру, фокурисуясь на паре. Ему сложно не представлять на месте Субина и Кая себя с кем-нибудь. У этого человека пока нет лица, но Бомгю уже привязан к нему всей душой, думая, как это, наверное, приятно — сидеть с кем-то, переплетя пальцы, пока пронзительный оранжевый закат расцвечивает свежий весенний день. Это пока еще не полноправное тепло, но большое его обещание. Вспышка. * По полю разносится жалобный крик звонка, но они не сдвигаются с места. Потом любимчик Ёнджун обаятельно улыбнется преподавательнице английского, наклонившись к ней так, что перехватит дыхание, потом ответственный парень Субин серьезно попросит прощения, потом умный парень Тэхен не поведет и бровью, убеждая, что они вообще-то присутствовали, но их, как всегда, не заметили, а Кай пожмет плечами, ведь у него освобождение для подготовки к матчу. Но пока все эти умные, обаятельные и ответственные сидят на возвышении деревянных скамеек, прогретых солнцем, и наблюдают за тем, как Кай строит команду черлидинга — им бы получше держать построение и не нарушать синхрон. Предложение плюнуть на дополнительные и отдохнуть на стадионе даже не было высказано всерьез, но это ведь кощунство — томиться в аудитории лишний час, когда день такой ясный. Тэхен ставит им на колени пакет из 7/11, доверху набитый газировкой и снеками, и еще какое-то время они не могут успокоиться, передавая по кругу пачки чипсов и мармелада. А потом слушают утихающий гомон идущих на занятия студентов, подставляя лица небу. Между бедрами Ёнджуна и Бомгю зажата банка имбирного Canada dry, за которую они сначала почти подрались, а в итоге не смогли опустошить. Кай, отпустив команду на перерыв, поднимается к ним на трибуну и с уставшим вздохом приземляется на скамейку, укладывая голову на колени Субина. Тот, не поднимая век, сразу же начинает перебирать его волосы. Бомгю смотрит на лучи солнца, запутавшиеся в темных прядях, на свежую зелень травы на футбольном поле и счастливо жмурится на яркость разбросанных мячей. — Как же тут хорошо, — замечает он. — И спокойно. Ёнджун согласно мычит, опуская голову на его плечо. Его глаза закрыты, а ноги, постоянно настукивающие неведомый тревожный ритм, умиротворенно вытянуты на деревянном помосте. — Мы скоро выпускаемся, — тихо говорит Тэхен, и констатация этого очевидного, в общем-то, факта, звучит теперь, как ледяной душ. — Не хочется об этом думать. Разве это не дико? Пригретых майским солнцем, убаюканных южным ветром, этот вопрос спускает на землю. Бомгю громко сглатывает, и ситуацию не улучшает то, как сильно Ёнджун сжимает его колено. — А что, если мы никогда больше не увидимся? — никто на самом деле не ожидает, что подобное может сказать Ёнджун, ведь временами он кажется слишком уж беспечным, поэтому все недолго обескураженно молчат. — Конечно, мы увидимся, — строго одергивает его Субин, — мы ведь лучшие друзья. За скобки выносится только правда: так или иначе, расставания после колледжа не миновать — кто-то пойдет в университет, кто-то начнет работать, кто-то уедет из города и, быть может, страны. Все это понимают. Но Субин прав — с самой первой встречи и уж точно до момента выпуска их пятерка крепче, чем команда, роднее, чем братья… — Мы семья, — припечатывает Бомгю, не обращая внимания, как запекло вдруг в глазах. — Но мне никогда даже в голову не приходило, что мы не всегда будем вместе… Разжав пальцы, Ёнджун мягко гладит его колено. — Тогда мы должны как следует оторваться! — Давайте после выпускного съездим куда-нибудь вместе? На Окинаву, может быть? Лазурные волны и белый песок… — Нам денег не хватит. — Ну тогда хотя бы в Нару? Хочу потрогать попы-сердечки у местных оленей. — Ох, Кай… Голоса становятся тише, оборачиваются светящимся шаром из юности, приключений и мечты, пульсирующим в груди Бомгю вместо сердца. Он впитывает звуки и надеется сохранить их тепло навсегда. Никому не дано знать, поедут ли они в путешествие, что вообще с ними будет после выпуска, но у него по крайней мере есть его японская старушка Konica, тридцать один чистый кадр и твердое желание сделать оставшиеся месяцы незабываемыми. Потому что, кажется, для Ёнджуна это важно. * Требуется совсем немного снимков, чтобы осознать, что образ из фантазии Бомгю всегда имел лицо Ёнджуна. Один был сделан, когда они отбывали наказание за пропущенный английский. По затихшему после занятий колледжу в направлении химических лабораторий Ёнджун пробирался тихо, а затем сорвался на бег, словно пытаясь догнать молодость и лето. Бомгю стоял на стреме, пока тот сооружал из заколки отмычку и пробирался в пустующую аудиторию. Уже внутри начал соединять компоненты в хаотичном порядке, а на вопросительный взгляд Бомгю важно изогнул бровь: «Что? Я гуманитарий, но надо же хотя бы напоследок понять, как работает эта муть». Потом случился закономерный взрыв, несерьезный, но достаточно громкий, чтобы понять, что через пару минут здесь появится охранник. Оставшееся на побег время Бомгю потратил, чтобы сфотографировать косматого и довольного Ёнджуна — в одной руке пробирка, в другой — швабра, им ведь всё ещё нужно было помыть языковой класс. Цветная таблица периодических элементов и стеклянное мерцание лабораторного оборудование в мелькании вспышки наверняка придали снимку дополнительной глубины. Ты действуешь на меня также, как соединение всех этих элементов, подумал Бомгю в этот момент. А охранник так и не появился. Но почувствовать себя немного вне закона им ещё довелось по-настоящему, когда однажды ему позвонил Тэхен: — Ты сейчас не занят? Бомгю отводит телефон от лица, чтобы поглядеть на время. — Сон, слышал про такой? — Раз ты всё равно не спишь, то спустись, пожалуйста. Это ненадолго. Вообще-то, сейчас три часа ночи и Бомгю вовсю прорешивал тесты по истории, но кому какое дело, это раз, и кого Бомгю пытается обмануть — это два. Без сожалений захлопнув тетради с конспектами и свернув в браузере всех чосонских королей с их внешней политикой, он спускается во двор, где на лавочке у детской площадки уже смотрит на него задумчиво-философским взглядом Тэхен. Одноразовые стаканчики стоят не распакованными, а из темного пакета он то и дело вытягивает початую бутылку виски и прикладывается к горлу со всей страстью. Становится понятно, что ненадолго не получится. — Я не знал, что ты будешь, поэтому взял всего помаленьку, — Бомгю запускает нос в пакет и из всего многообразия вытягивает бутылку лаймового пива. Тэхен улыбается, но не глазами. — Ну рассказывай, по какому поводу пьем. — Да просто захотелось. Что, конечно же, неправда. Это несложно понять по тому, как Тэхен принимается пересказывать истории, их общие, особенно им любимые, глупые или абсурдные, и с каждым словом голос его дрожит все больше. Бомгю думает, что знает, почему. Все они — свободные, вольны распоряжаться своей жизнью и будущим, как пожелают, но только не Тэхен. У него отец какая-то крутая бизнес-акула и план на жизнь сына прописан до старости; Тэхен мог бы петь своим ангельским голосом и завоевывать сердца миллионов, но вместо этого должен будет сидеть в офисе, вникая в тонкости управления компанией, чтобы когда-то наследовать дело отца. — А теперь давай правду, — наслушавшись, прерывает его Бомгю. — Что конкретно сегодня случилось. Тэхен смущенно отводит взгляд. — Только пообещай, что вы с ребятами после этого от меня не откажетесь… — дожидается кивка от Бомгю, чтобы продолжить, — в общем, я остался до закрытия в бизнес-центре отца, случайно, просто уснул, а когда проснулся, все уже ушли, даже охрана. И, не знаю, что на меня нашло… но я отпинал автоматы в холле и перевернул всю стойку ресепшена. Когда колотил по стеклянной двери, сработала сигнализация и я убежал. Вот. Тяжелый вздох, гробовое молчание. — Не знаю теперь даже, как с тобой общаться после такого…— Бомгю берет паузу, хмурится и чешет подбородок, серьезно глядя в глаза напротив. Для Тэхена, их самого серьезного, здравого и ответственного Тэхена, это становится слишком. Он нахлобучивает свои красивые брови и на нос и, кажется, готов пожалеть о каждом сказанном слове и, не дай бог, расплакаться, так что Бомгю, испытав мгновенный укол совести, сворачивает комедию: — …как с тобой общаться после того, как ты не позвал крушить офис твоего папаши вместе! — Согласен. Бомгю с Тэхеном синхронно замирают, как олени в свете фар, потому что голос не принадлежит никому из них. Также синхронно сглатывают и оборачиваются. Ухмыляющийся Ёнджун стоит позади них, опираясь рукой о скейт. После смены в баре он явно устал, запавшие тени под глазами со всей честностью свидетельствуют этот факт, но кто они такие и что ему сделают, ведь Ёнджун уже усаживается на лавку между ними и щелкает крышкой пива о боковину собственного скейта. Ночь чудесная. Запах вечернего дождя, переплетенный с набегающей росой, их тихие разговоры и громкий смех на детской площадке, виски, исходящий остатками из выпавшей бутылки. Бомгю тянется за камерой, но так и замирает с рюкзаком в руках. Первый летний рассвет. Такой чистый и яркий, будто они его выдохнули своими душами. Лучи мягкие, раскатистые, заполняют собой лужи, делятся на копии и прыгают по отражениям, по мозаичным плиткам домов, затекают в открытые подъезды, выпускающие из себя первых клерков. Робкое утреннее тепло, последние мгновения тишины и безлюдности. А потом вблизи раздается вой полицейских сирен. — Бегите, я задержу их! — подрывается Тэхен. — В рассыпную! — командует Ёнджун. Вместо этого Бомгю хватает под руки обоих и утягивает за собой в паутину дворов. Позже они остановятся перевести дух и подумают, что никто не станет искать по жилым кварталам с патрулем маленького офисного вандала, что ничего особенно криминального этот вандал и не сделал, но сейчас летнее утро застит взгляды, а тела пробирает от пьянящего духа настоящего приключения, передавая импульсы в ноги — бежать, перепрыгивать ступеньки, перемахивать через перила. Сделав круг по району, останавливаться вновь у подъезда Бомгю в конечном счете даже немного жаль. Никто не явился по их души, а ведь среди всей коллекции памятных моментов, эта фотография могла бы получиться самой выразительной — из полицейского участка. Но теперь они стоят, чередуя попытки не задохнуться не то от забега по пересеченной местности, не от пробивающего смеха. Солнце полноправно установилось на горизонте, мужчина вышел из подъезда с собакой на поводке и покосился на них осуждающим взглядом, когда Бомгю запрыгнул на лавочку и запечатлел с ракурса сверху-вниз Ёнджуна и Тэхена в позах крутых парней, скинувших легавых с хвоста. И если щурящийся против света Тэхен наконец-то улыбается, просто и по-настоящему улыбается, и от этого на душе тепло, то взгляд Ёнджуна, открытый и пронзительный, будто минует объектив и направлен прямиком на Бомгю, касаясь души уже как-то совсем по-другому. А последняя фотография, определившая всё, была сделана на спонтанной вечеринке в честь первого сданного экзамена. Ёнджуну поставили ночную смену в баре и план «поехать за город и смотреть на звезды» они быстро перекроили на попойку у друга-бармена на работе. — Все помнят правила? Каждый раз, когда слышим «Drink it», выпиваем по шоту. — Ты же в курсе, что это песня про вампиров, а не про алкашей? — Ёнджун, плесни в них тогда томатного сока для реалистичности. — Ёнджун, не надо! Ёнджун ставит перед шумной компанией две плашки с цветными настойками на любой вкус и все группируются вокруг них, как рыцари у круглого стола. Командуют парадом вокалисты The Boyz, призывая выпить алое искушение до дна, но как будто бы и без их страстного призывного шепота кто-то собирается ослушаться. Все снимки с этой ночи наверняка выходят смазанными, ведь Бомгю уже не в том состоянии, чтобы беспокоиться о ракурсах и выдержке, поэтому в какой-то момент камеру у него забирает присоединившаяся к компании Бахи. После официального закрытия бара для посетителей их локальная вечеринка становится только громче, так что в какой-то момент Бомгю выходит на улицу перевести дух. Еще одна прекрасная летняя ночь падает в копилку звездами, как падает на высокое металлическое ограждение Бомгю, с удовольствием протягивая ноги вперед, к проезжей части. — Стареем, — Ёнджун опускается рядом и кладет ладонь на его колено, как тогда, на майском стадионе, и Бомгю изо всех сил старается не напрягаться, чтобы Ёнджун этого не заметил. Электрические городские токи смыкаются над ними, как клешни. — Наоборот, только молодеем, хен. Вспышка. Бомгю поворачивает голову, чтобы увидеть улыбающуюся Бахи. Она вытягивает губы, имитируя поцелуй и кивает головой в сторону Ёнджуна. Из приоткрывшихся после её ухода дверей бара слышится сладкий голос Ланы дель Рей, но Бомгю и без него чувствует себя королевой катастроф. Потому что в ту ночь они так и не смогли разойтись по домам, и, засыпая на тесных диванах бара, Ёнджун был прижат дорогими друзьями так близко к Бомгю, что он чувствовал, как вздымается и опадает его грудь. Потому что в ту ночь он так и не поцеловал его, боясь, что стал как-то не так расценивать, быть может, обычные дружеские проявления Ёнджуна. * — Как ты понял, что влюблен? — Бомгю, ты хочешь мне что-то рассказать? — Субин-хен, — стонет Бомгю, закатывая глаза. — Умоляю, не пытай, просто ответь на вопрос. В те восхитительно-свободные дни, что выдались на стыке последнего сданного экзамена и выпускного, они отправляются на летний музыкальный фестиваль. Добирались весело — в арендованном автомобиле Ёнджун рулил, Тэхен взял на себя роль штурмана, Бомгю снимал влог, Субина укачивало за заднем сидении, а Кай всю дорогу его успокаивал и божился прибить Ёнджуна, если он не поедет быстрее. Ёнджун гнал, как мог, и в конце концов они приехали на загородную площадку фестиваля едва ли не раньше организаторов. Уже на месте Субину резко полегчало и никто не нашел в себе силы отказаться от хулиганского предложения «может, немного подрифтим?» от Бомгю. Наворачивали круги и газовали на пустой парковке с криками и смехом до тех пор, пока запах жженой резины не заставил испугаться за имущество, которое предстоит возвращать. Сейчас они уже застолбили место в кемпинге и пытаются установить палатку по туториалу, вернее, пытаются лишь трое — Субина отправили на разведку, а Бомгю просто отлынивает. И пытает. — Сложно сказать, как именно я понял. Мне кажется, это конкретное чувство к этому конкретному человеку было во мне всегда, просто однажды я смог его ясно разглядеть, — Субин останавливается, смотрит задумчиво на голубую кромку неба. — Это как открытие электричества, знаешь? То, что люди только пару веков назад изобрели устройство постоянного тока и поняли, как применять его в жизни, не говорит о том, что электрическая энергия появилась только тогда. Она существовала на земле за тысячи лет до их рождения, только в один момент человечество словно.. достаточно созрело, проделало свой эволюционный путь, чтобы стать способным обработать и это явление природы. Это странно, но Бомгю его прекрасно понимает. Это правда подобно электричеству — долгие годы их дружбы, никаких лишних мыслей, а потом одна улыбка или привычное, естественное касание — и лампочка зажглась. — Так кого ты имеешь ввиду? — дразнится Субин, но, кажется, он и сам прекрасно знает ответ на свой вопрос. Бомгю прикусывает щеку изнутри, перекатывается с пятки на носок, прежде чем сбежать помогать страдающим с палаткой: — Надеюсь, скоро узнаешь. Солнце клонится к закату на выступлении последней группы в этом фестивальном дне. В другой раз Бомгю бы больше всех наслаждался одиннацтиминутым гитарным интро от солиста, но не нужно было так быстро пить перед входом на площадку. Сначала он ощущал себя вполне отлично, а теперь едва стоит — не потому, что в голову дало, а потому что организм явно не рад нечеловеческим объемам зубодробительной содовой. Конечно, они могли взять напитки прямо на площадке или заплатить пробковый сбор, но кто так делает? Им ведь ещё кормить оленей на Окинаве, нужно экономить. Выискав в толпе свободную лазейку, Ёнджун мягко подталкивает его за локоть пройти вперед. Бомгю вполне устраивало, когда они стояли рядом, едва касаясь костяшками пальцев, но теперь он чувствует теплое дыхание в затылок, и это даже лучше. — Облокотись на меня, — шепот в ухо, — должно стать легче. Бомгю послушно облокачивается лопатками на чужую грудь, глубоко вдыхает. И вправду легче. К концу композиции, длившейся двадцать шесть минут, он уже совсем забывает о плохом самочувствии, о словах песни, которые знал лучше собственного имени, и концентрируется только на руках — на спине, на талии, на шее. Сердце совершает круг от горла до пяток и замирает посередине, когда Бомгю, решившись, медленно оборачивается и ловит теплое дыхание на лице. В огромной толпе они будто остаются одни и, что странно, друзей нет рядом. Они точно это подстроили. — На самом деле тогда, в баре, я хотел поцеловать тебя, — бормочет Бомгю. Он видит, как двигается кадык Ёнджуна и как его взгляд опускается к губам. — Правда? — спрашивает он тихо. — Да, прости. Это так глупо.. — Я ведь тоже хотел. Они молчат, затем неловко смеются, Бомгю отводит взгляд как раз в тот момент, когда Ёнджун наклоняется и целует его. Легко — как бабочка мажет крыльями, сначала одна губа, затем другая, мягкие трепетные касания. Они отстраняются, и Ёнджун прижимается лбом ко лбу Бомгю, освещая улыбкой всю площадку. — Ну неужели! Святая троица довольно дает друг другу пять. Солист под оглушающие аплодисменты заканчивает с аутро, длящимся ещё одиннадцать минут. Но глаза Бомгю снова закрыты. Спереди он чувствует свет вспышки, а позади — ослепительный сноп искр, напоминающий фейерверк. И уже гораздо позже, забирая из фотостудии свои проявленные снимки и рассылая сканы друзьям, Бомгю узнает, что его любимую фотографию сделал Кай, когда он целовался с Ёнджуном на фестивале. Огни прожекторов со сцены и всполохи пиротехники создавали иллюзию, словно они одно целое. И это было волшебно.