Башня часовщиков

Далеко-далеко, посреди огромного города, полного узких улочек и широких, вымощенных булыжником мостовых, стоит высокая башня. Острый шпиль ее вонзается прямо в облака, а гигантские часы на каждой из четырех сторон уже который век отсчитывают время. Стрелки на них размеренно, но неумолимо движутся по кругу. И так будет всегда, пока существуют на свете Мастера, оберегающие столь ценную науку, как время — часовщики. Но не все у них гладко. Юноша с зачесанными назад рыжими волосами гневно вскидывает голову. — Нет, мне все это уже надоело! — восклицает он. — Сколько можно чинить их, если они ломаются, ломаются, ломаются! Да тут такая тонкая работа, что цену втрое больше следовало просить, а за будто проклятый механизм — вчетверо! — Не тебе о цене решать, Август, — спокойно отзывается седой старик с моноклем, склонившийся над соседним столом. — Будь добр, возьми перерыв, если больше не можешь работать сегодня. — Какой перерыв? А работать кто будет? — возмущается юноша. — Мелкие, что-ли? — Уверен, тебе найдется временная замена. Кристиан третий месяц упрашивает меня допустить его к работе над заказами. Так почему бы не предоставить эту почетную обязанность ему? — Почетную, — фыркает Август, — да этот малявка даже отвертку в руках удержать не может! И вы доверите ему мою работу? — юноша спрашивает обиженно. Щеки его раскраснелись, под стать волосам. — Почему бы и нет? — старик отводит взгляд от мелкой детали под увеличительным стеклом. — Он учится, и делает успехи. Как и остальные юные часовщики, между прочим. Скоро тебе придется постараться, чтобы они тебя не перегнали. Старик немного ехидно смотрит на собственного ученика. Короткие, но полные сарказма перепалки были нормой в их общении, с самого детства мальчика. Но в этот раз что-то было не так. — Ну и подумаешь, — юноша резко бросает отвертку на стол, к почти готовому часовому механизму. В его голосе слышится какая-то горечь. — Раз уж Кристиан такой замечательный, пускай он сам собирает эти часы. Посмотрю я, как у него получится. Юноша отходит от стола. — Вернись, — отзывается его наставник. — Август, не время устраивать детские капризы, нам нужно продолжать работу. — Но вы же уже все сказали, что Кристиан и остальные лучше меня! Так почему бы им не заняться этим? А я пойду и вместо них буду шататься по городу! — юноша поворачивается к часовому мастеру. — Август, — голос старика становится тверже, — повторяю, успокойся. — А вот не хочу! — кричит юноша. Он выхватывает из кармана отвертку с толстой деревянной ручкой, и швыряет прямо на недоделанные часы. Металлическая часть ее разбивает кругляшок стекла над изящным циферблатом, и отвертка скатывается на поверхность стола. В глазах Августа отражается едва заметный ужас, но быстро исчезает, гонимый обидой. Наставник ничего не говорит, а только смотрит на него тем самым взглядом, от которого когда-то совсем юный Август бросался извиняться. Но на взрослого юношу это не действует. Треск разбитого циферблата только раззадоривает его, и он хватает со стола другие, уже готовые и более маленькие часы, и со всей силы жахает об пол. Раздается жалобный звон. Часы разлетаются на мелкие запчасти в разные стороны, шестеренки катятся, а потом останавливаются на деревянном полу. Август ставит ногу на остатки когда-то красивого часового механизма, и прокручивает носок. Жалобно хрустит под сапогом. — Пускай Кристиан и Поль сделают такие же часы, как я! — сопровождает криком действие юноша. Старик, отложив в сторону монокль, отодвигает стул и встает. Юноша на секунду замирает перед ним, а потом гордо, подбородком вверх вскидывает голову. В глазах вселенская обида пополам с упрямостью. Гневный взгляд часового мастера заставляет его мелко задрожать, но не потерять гордость. — Что. Ты. Творишь. Август. Майкл. Штерн?! — гремит голос старика на всю мастерскую. — Совсем из ума выжил?! — А ничего я и не творю, — юноша выдерживает взгляд мастера, — это мой труд, как хочу, так и распоряжаюсь им! — Твой труд, говоришь? — удивленно поднимает брови старик. — А как насчёт часового механизма, наполовину собранного мной? А магии моей, потраченной на него, потому что ты, дурень, потерял свиток с заклинанием?! А денег, на которые покупались запчасти? — Объясняйте это Кристиану, Полю, и всем остальным! Мне это больше не интересно! Я отказываюсь быть часовщиком, а значит, и вашим учеником! — Вот как? Значит, как только замаячило наказание на горизонте, так сразу в кусты? — старик красноречиво тыкает пальцем в пряжку пояса. — Куда пойдешь, мамке жаловаться? — Может, и мамке! Не ваше дело! Об остальных учениках заботьтесь! — бросает напоследок юноша, выплюнув эту фразу сквозь зубы, и выскакивает за дверь. Гневный топот раздается вниз по лестнице. Старик, вздохнув, опускается на стул. Вытирает лоб куском ткани, висящим на спинке, бормочет вслух: — Вот же дурень. И не понимает ведь, что я одинаково всех люблю, одинаково всех всему научить должен, а его пока больше всех, старший поскольку! Посидев немного (все равно лестница в башне дли-и-инная, через все этажи проходит), встает и идёт к двери. Спустившись на пару пролетов вниз, выглядывает в узкое окно. Август в это время как раз выскакивает из нижних дверей башни, и под взглядом наставника пересекает небольшую площадь. Старик качает головой. — Остынет — придет. А уж коли придет... Тогда и ремнем повоспитывать можно. Ладно слова, но разбитые часы простить никак уж нельзя. И плевать, что за ремень он последний раз брался, когда мальчишке было тринадцать. С тех пор минуло два года. Август послушный ученик, старательный. Это Кристиан и Поль, сорванцы двенадцати лет от роду, часто выхватывают. И не обижаются ведь. Побалуются, пошалят, с напоротыми задницами по углам мастерской поплачут, да через неделю-другую все заново. Только и успевай за ними глядеть. А Август... Знал ведь, засранец, что получит, когда часы начал бить. Напрашивался. И не придет сам ведь, потому что гордый. Кабы по всем районам города искать не пришлось. *** К обеду Август не возвращается. На душе у часового мастера пока еще относительное спокойствие. Погуляет мальчик, авось и успокоится. Тем более что погром он и сам уже убрал. Вместе с юными часовщиками-учениками он хлебает овощную похлебку, а потом, после трапезы, ведет их всех в мастерскую, разбитые часы чинить. К вечеру на душе уже более неспокойно. — Астер, — просит мастер второго по старшинству ученика, серьезного тринадцатилетнего мальчишку. — Ты знаешь, куда Август сбежал? Мальчишка мгновенно прячет взгляд, и часовщик слегка встряхивает его за плечи. — Да не бойся, не прошу я тебя выдать его. Прошу лишь найти и передать мои слова. Сможешь? — Это я могу, — соглашается Астер. — Что говорить? — Умненький мальчик. Скажи Августу, что где бы он ни был, пусть возвращается. Я жду его, не смотря на все слова, сказанные. Убивать не буду, выгонять тоже. Но если он не вернется до заката, я буду очень волноваться. — Я передам, — обещает Астер. — Прямо сейчас побегу и передам. — Умница, — треплет его по голове старик. *** Астер возвращается через полчаса. Отвечает кивком наставнику, а потом присоединяется обратно к своим собратьям «по несчастью», играющим в шахматы. Солнце близится к закату. На площади вокруг башни фонарщики заставляют один за другим вспыхивать фонари. Старик возится с одними из часов, на каждый из шорохов поднимая голову. Чего уж греха таить, а старший ученик более любимый, первый потому что. Сердце болит, зная, что упрямый мальчишка прямо сейчас шляется где-то, когда на улице скоро ночь. Вроде сам виноват, да еще и наказать надо, а пожалеть хочется. А ну как обиделся настолько, что и вовсе не придет? *** Август приходит поздно, на двадцать минут позже полуночи. Вид виноватый донельзя, рыжие волосы растрепались, а на одежде грязь улицы. Видно, что раскаялся. Мастер при виде него только машет рукой: — Умойся и иди спать. Все остальное завтра. — Нет, я так не могу, — качает головой юноша. — Надо часы чинить, и... — Я тоже не могу наказать тебя прямо сейчас, — обрывает его старик. — А наказать надо. Только завтра. Иди-иди, все остальные уже спят. Встав со стула, он подходит к юноше, и мягко подталкивает его в сторону двери. Когда Август не двигается с места, вздыхает: — Что, прям так сильно хочется с больной задницей спать? — Так будет честно, — упрямо отвечает юноша. Мастер задумывается на секунду. — Ладно, — кивает старик. — Вот только взрослый ты уже совсем для ремня, Август. Розги сам с кустов на площади добыть смогешь? Штуки две-три, не больше. — Смогу, — вздыхает юноша. — Тогда удачи. И далеко от башни не отходи, пожалуйста. Возвращается Август не скоро. Улица совсем погружена в чернильную тьму, разгоняемую светом звезд и фонарей, и часовому мастеру на миг кажется, что юноша и вовсе не придет. Однако, Август возвращается, крепко сжимая в мокрой ладони три розги. С небольшим трепетом отдает их наставнику. — Заголяйся. Наклоняться над столом будешь. Пока юноша краснеет, переминаясь на месте, мастер аккуратно убирает все со стола. Август, со спущенными до колен штанами и лицом, на котором можно жарить угли, подходит к столу. Рост его достаточно высок, чтобы склониться над краем, и даже избыточен. Из-за этого юноше приходится горбиться над столом, неловко пережимаясь с ноги на ногу. Наставник видит, как дрожат его коленки. — А знаешь что... Встань-ка ты лучше коленями на стул, а локтями на столешницу. Так и тебе, и мне удобнее будет. Август послушно поднимается и, подвинув стул и прислонив его спинкой к столу, встает коленками на обитую истертым бархатом поверхность. Его низ живота идеально придерживается спинкой, а задница выпячивается. Старик моет прутья в чане с водой, а потом, промокнув их тряпкой, кладет прямо перед носом юноши. Взяв один, размахивается. По спине Августа проходит крупная дрожь. Примерившись, мастер опускает розгу прямо на бледную и испуганно сжавшуюся цель. На ягодицах юноши расцветает розовая полоса. На втором ударе Август хмыкает удивленно, как будто не верит, что это по его душу свистит и приземляется розга. На четвертом хныкает в кулак. Часовой мастер бьет размеренно, чтобы дальше красноты не заходило. Юноша терпит двадцать жгучих укусов, а на двадцать первом от него раздается тихое всхлипывание. — Запомни, — часовщик решает начать лекцию, — вы все мной почитаемы и любимы, и ты тоже. Да, иногда тебе кажется, что я отношусь несправедливо, но это лишь потому, что ты взрослый, и мне приходится требовать с тебя больше. С Кристианом и Полем однажды произойдет тоже самое. Если ты устаешь работать, ты всегда можешь взять перерыв, а не устраивать истерику, как маленький. Ты меня понял? Каждую фразу старик подкрепляет средним по силе ударом розги, и только последнюю сопровождает резким взмахом. Август кричит, отрывая правый локоть от стола, и хватаясь пальцами за отметину на заднице, не заметную в череде красновато-розовых полос. Часовой мастер терпеливо ждет, пока юноша уберет руку. Когда это происходит, старик снова стегает, выбывая еще один вскрик. По лицу Августа текут слезы. — Тебе совершенно ни к чему было громить все сделанные тобой часы. Я бы никогда не отдал их Кристиану или Полю. Ты же знаешь, в каждых часах есть частичка души часовщика, но их не может быть две. Ты должен понимать, что наш труд требует терпения. А еще то, что твои младшие товарищи тоже достойны звания часовщика, пускай пока и не настолько, как ты. Люблю я вас всех. И тебя тоже. Запомнил? — З-запомнил, — отвечает юноша сквозь слезы. На задницу приземляется уже пятидесятый удар, след от которого мгновенно теряется в общей красноте. — Ты мой любимый ученик. Я всегда буду ценить твою помощь. Это не значит, что тебе можно закатывать истерики. Это значит, что ты можешь прийти и сказать мне напрямую, что тебя волнует. Даже если это ревность к младшеньким, или ты просто устал. Это понятно? — Д-да. — Ну вот и замечательно. Старик отбрасывает последний, третий прут на пол, и аккуратно поднимает рыдающего юношу за локоть со стола. Придерживая, помогает слезть со стула, и ждет, пока тот натянет штаны. В приглушенном свете масляных ламп он стирает дорожки слез с щек еще совсем мальчишки, и позволяет уткнуться в свое плечо. Так они и стоят — практически одного роста, рыжий и седой, с короткими и длинными волосами, разные, но неуловимо похожие друг на друга.