Железо и соль

Жемчужно-белый снег ей кажется грязно-бурым, цвета запекшейся старой крови. Усаги шагает по улицам города, ловит снежинки на замерзшие пальцы, глотает холодный воздух долгой зимы. Улицы Токио спят, и снег укрывает их нежным белым покрывалом, но сон такой глубокий, такой тяжелый, что Усаги мерещится не сон, но смерть. Ни души на знакомых улицах, ни звука, кроме тонкого пронзительного свиста ветра меж стен домов. Свист кажется Усаги воем, долгим, протяжным, полным страдания стоном. Она шагает медленно, словно тяжелый груз тянет ее к земле, она сутулится, устало прикрывает глаза. Целая планета спящих на ее плечах. "Они спят", повторяет Усаги про себя, но ветер не слышит ее, и снег не слышит, и некому остановить поток ее мыслей, бурный, стремительный и мутный, как горный сель. Одиночество кружит ей голову, путает сознание, и за каждым поворотом она видит все свои прошлые смерти. Темно-зеленая кровь мешается с алой и застывает грязно-бурым на белом снегу. Усаги вспоминает и видит, как наяву, каждого демона, которого развоплощала. Слышит их пронзительный визг, видит, как серебряное сияние слизывает кожу и мышцы с костей, выжигает глаза. И запах - особенный, отвратительный запах мгновенно, добела вспыхивающей демонической плоти - сладковатый и горький, гнилостный как будто, и под этим - почти человеческий оттенок железа и соли. Железом и солью - так запоминала Усаги каждый момент, когда кого-то теряла, друга, врага ли. Все они пахли железом и солью, кровью, болью и страхом. Губы девочек, почти бумажно-белые, когда они в первый раз умирали во льдах Северного полюса, матроски, располосованные демоническими когтями на клочья, и длинные, узкие, глубокие - до костей - раны, горячая кровь и желтоватые кости, исходящие паром в холодном воздухе. Усаги идет по улицам старого, застывшего Токио, и картинки смертей мешаются перед ее глазами, как стеклышки в калейдоскопе. Она вспоминает руины Серебряного Тысячелетия, коридоры королевского дворца, где впервые увидела мертвецов. За каждым поворотом - пустые глаза, руки, посмертно сжимающие клинки, тела, сожженные до неузнаваемости, дочерна, нанизанные на мечи и копья, расплющенные упавшими колоннами и тяжелыми камнями разрушенных дворцовых стен. Мама закрывала тогда ей глаза, смотрела с беспокойством, торопила, почти что силой тащила за собой. Собственную смерть Усаги помнила тоже, острую рвущую боль, горячие слезы, выступившие на глазах, и кровь, пошедшую горлом. Железо и соль. Железо и соль, сколько смертей она видела, скольким послужила причиной. Сколько раз умирали защитники планет, все в кровоподтеках и ссадинах, ломая кости, теряя кровь. Сколько раз умирали те, от кого они их защищали, вспыхивая в огне очищения, захлебываясь водой, захлебываясь собственной кровью, мгновенно вскипающей в жилах. Столько смертей. Усаги казалось, что она видит и вспоминает каждую из них. Прошлые, будущие, первые и уже привычные. Видела снова, как умирает Алмаз, кашляя кровью у нее на руках, снова ощущала опустошающий, холодный ужас того, когда Галаксия сказала ей о смерти Мамору. Жемчужно-белый снег казался ей грязно-бурым, и не было смерти безболезненной, смерти спокойной, смерти естественной, мирной - тонкие, хрупкие человеческие тела мешались с изломанными трупами демонов, и вспоротые животы и выпотрошенные внутренности выглядели до странности одинаково у демонов и людей. И кровь - зеленая и красная - была одинаково горячей, соленой, горчащей на губах. Они одинаково не хотели умирать. Одиночество легло на плечи Усаги тяжелым грузом - одиночество и осознание. Будут еще смерти, будут битвы, будут тела, изуродованные посмертием, пустые глаза, выдернутые из суставов конечности, рваные, резаные, колотые страшные раны. И пока она шла, медленно, шаг за шагом, вопрос повис в воздухе - тяжелым, призрачным послевкусием, железом и солью. Стоит ли просыпаться. * * * Когда Усаги наконец остановилась у дверей своего старого дома, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон, уже стемнело. Казалось, она обошла весь Токио целиком, раздумывая, вспоминая, прощаясь. На небе взошла полная луна, белая и сияющая. Усаги улыбнулась устало, неловко устраиваясь на крыльце дома и глядя в небо, безоблачное, сверкающий ковер темного бархата, испещренный звездами, как бриллиантами. За долгую дорогу сюда она так и не нашла ответа. Тянуще, противно ныли усталые ноги, и замерзшие кончики пальцев саднили. Переведя дух, Усаги потерла друг об дружку ладони, терпеливо разгоняя кровь, и глубоко вдохнула. Спящий Токио молчал, снежное его покрывало сверкало серебром в лунном свете. Последний раз взглянув в небо, Усаги закрыла глаза. А утром будет рассвет. Он будет ослепительным, теплым и ясным, хрустальным, он будет пахнуть капелью и талым снегом, влагой и свежестью, первыми зелеными ростками, пробивающимися из-под земли. Он встретит людей настежь распахнутым сердцем, и глазами, чистыми, как после первого дождя. Иногда то, что ответа нет, значит только, что нужно продолжить путь.