(Не)традиционные

Хосоку почти что двадцать пять лет. — Пап, не думаю, что мы сможем приехать. Знаешь, — он поправляет плечом скользящий телефон, пока катит впереди себя тележку с продуктами: обезжиренный творог, помидоры, фисташки, морковь, всё, что ест Хосок, — Я занят. Да, я занят. Понимаешь, моя работа утомляет, — разговор продолжается добрых десять минут, включая распросы и нежелательные ответы, по итогу которых Хосок соглашается приехать на выходные. Хосок – да, а вот Юнги. — Я дома, — сообщает голос чуть поодаль от входной двери. Чувство того, что у него есть семья наполняет, когда его просто невесомо целуют в правую щёку, а потом и левую, переплетая пальцы вместе, будто боясь разделиться, — Как прошёл твой день? Юнги очень занятой человек, отчего устаёт за день на работе буквально в щепки, ожидая этого тепла начиная от нового часа, а таких в общей сложности не меньше десяти. У Хосока противное чувство, когда его муж не появляется дома дольше чем до восьми, просто неприятно, потому что хочется вместе, хочется прижаться и не отпускать никуда, просто быть рядом. — Хорошо. Сдал проект, — на него смотрит пара выжидающих глаз, будто требуя продолжения, которое в итоге не радует Хосока, — Не знаю. Как бы сделал всё, но чувствую, что ничего не получается. — А как дела в студии? Хосок улыбается, потому что если Юнги не был лучшим человеком в мире, то значит никто не заслуживает так называться. Юнги автоматически был таким, ему даже не приходится ничего доказывать, он просто его Юнги. Хосок задерживает взгляд дольше, чем возможно, на сплюснутых к корням волосах, но пушащихся на кончиках, на маленькой будто кнопочной губе и красивых глазах. Потому что Хосок обожает всё в нем. — В студии. Хорошо. Стены покрасили, осталось только заняться полом, а потом не обойтись без моей руки. — Верно, — Юнги улыбается, когда садится за стол, плевать, что в рабочем, одежда не сильно отличается от повседневной. На ужин любимое кари, которое умеет готовить так – с лёгкой кислотой – только его Хосок, — Что-то случилось? — Понимаешь, — Хосок никогда не умел врать и продолжает эту традицию, потому что Хосок солнце, которое лучше себе на горло наступит, лучше добьётся всего своим трудом, чтобы сказать желанную вещь людям, только чтоб правдивую. Не хотел разочаровать родителей и уйти из универа, где не нравилось никогда? Пожалуйста, сейчас он глава отдела. Вот только обычный серый офис никогда не был его мечтой. Он вздрагивает от нахлынувших мыслей, врать он всё же научился, врёт до сих пор, даже не краснеет. Потом только случается срыв, нервные покусывания пальцев, слова, смысл которых крутится вокруг «я такой ужасный сын», у него голова кругом едет. А Юнги просто делает горячий шоколад Хосоку и себе кофе, заказывает пиццу, потому что убейте, Юнги и плита – главные враги столетия, включает самый плаксивый романтический фильм, потому что выпустить эмоции это необходимость, и пусть лучше от сопливывого фильма, чем от гложущих мыслей и самобичевания, — Папа звонил, — Юнги на это фыркает, почти незаметно конечно, но Хосок даже с заткнутыми ушами, закрытыми глазами и за тысячу вёрст от парня это почувствует. Это уже условный рефлекс, выработанный на эти слова. — И? Эта буква так раздражает Чона, что невозможно. Эта буква вместо всех тысяч ругательств, которые Юнги может выплеснуть ему в лицо, вместо криков и нарастающих эмоций. Но только эта бесячая «и», будь она проклятая. — Не смог сказать нет. Прости, я знаю, как ты не любишь эти поездки, — дело не в этом совсем, вот точно не при чём эта вечная тряска в машине и часовое сидение вместо сна, пыль, залетавшая в глаза, а потом лицемерие глупых, совсем будто окаменелых родственников, у которых в голове своя магическая установка, гребущая под один гребень всех людей мира, превращающих их в одинаковых роботов, а не индивидуальную личность, — Я в этот раз поменяюсь с тобой. Честное слово. Не усну. — Не волнуйся. Он обнимает нежно Хосока, целует в челюсть, отчего бегут мурашки, расслабляя и втирая в сознание того мысль, что всё хорошо, пока у самого по коже бегут мурашки от предстоящей поездки. Он собирается молчать, потому что любит Хосока.

***

Хосок спит на переднем сиденье после двух часов от начала поездки. Его глаза сонно подрагивают, а чуткий сон превратился несколько месяцев назад в совсем не такой. Вся суета вокруг студии, которую Юнги купил, получая визг, эмоции, все стадии принятия от «я не могу принять» до «я так счастлив», потому что Юнги, не то что может себе позволить, он не такой известный продюсер, просто хочет. Хочет видеть задорный блеск в глазах и тёплую улыбку, которая ловится только в такой атмосфере. Прогулка по ночному Сеулу всегда проходит лучше, когда они натыкаются на своего рода уличные баттлы, на которые его подталкивает всё тот же Юнги, отбирает хот-дог и подталкивает ближе к живому кругу, смотря как неуверенность переобувается в страсть. Всё свободное время Хосок посвящает своей ещё недоделанной студии, не очень большой, но в попытках одомашнить её. «Хочу, чтобы это было место, где люди могут чувствовать себя как дома, хён» Было непросто накопить достаточную сумму, но оно того стоило. После пары дней, когда смотреть на изматывающего парня было невозможно, пришлось из кожи вон вылезти, но рабочих нанять. А Хосок не должен чувствовать себя виноватым или неудобным, Хосок должен чувствовать себя желанным. Они могут чувствовать себя как хотят. — Детка, мы приехали. Юнги снимает солнечные очки, кидая их на заднее сиденье, и нежно касается рубцеватыми поцелуями к щекам и шее, пытаясь разбудить приятно, зная, что эти пара дней будут, мягко говоря, не самыми лучшими. — Юни, почему снова не разбудил? — сонливо тянет тот, вынуждая себя оторваться от сладких губ, когда зевок распирает его на полуслове. Хосок не чувствует себя виновато, он чувствует себя защищённо, — Идём? Юнги кивает, но обоим идти туда совсем не хочется. Дом выглядит мило, даже качели на заднем дворе есть, пара яблонь, небольшой сад, в общем, мечта каждого ребёнка, тот самый дом, в который хочется вернуться. В ту материальную оболочку, потому что духовно и физически туда совсем не тянет. Нет той любви к родным и близким, которые обычно испытывают при долгом расставании, Хосок вообще не видел родственников, даже самых близких, в течение пяти лет, пока учился в университете. — Да, любовь. Ты выходи, я сейчас. Хосок кивает, расправляя майку и смотря на отёкшие синяки под глазами, пытаясь их стереть пальцами, смотря в зеркало. У Юнги противное состояние остаётся ещё со вчерашнего вечера, не отпустит ещё часа три. Он это знает. Снаружи становится слишком шумно и даже импровизированный пузырь в виде машины ломается с треском, потому что дверь закрывается, не давая сделать шаг назад, потому что Хосок стоит рядом с ним, трётся к боку, желая поддержки. Он её получит без слов. — Хосок! Помоги Юнги донести сумку! — кричит папа Хосока прямо с порога. Не привет, не объятий. Хосок вздыхает, дёргая сумку из рук, которую Юнги неохотно отпускает. И всем, кажется, всё равно, что у Чона вообще-то сколиоз и тяжёлое тягать ему совсем нельзя. Сейчас на него не смотрят как на сына, — Он же надорвётся! — всем плевать, что Юнги ходит в зал три раза в неделю, тягает штангу, вес которой они не представляют для него даже, и по сути неплохо крепко сложен. Сейчас никого это не волнует. Потому что Хосок альфа, а Юнги омега.

***

За столом нет неприятной тишины, все болтают, но Юнги не хочет участвовать, просто тыкая вилкой в кусок говядины, Хосок делает также, хотя вегетарианец, он не ест сраную говядину, пора бы запомнить за пять лет. По крайней мере, Юнги отмечает, что она не так уж и плоха. — Ну что, — наконец-то отвлекаются старшие от разговора между собой, нить от которой совершенно теряет Юнги, смотря пустыми глазами. В глазах Хосока скрытая надежда или самый маленький, но очевидный намёк на одобрение, — Как дела, Юнги? И у папы, мистера Сана, такая холодная улыбка, показывающая все намерения. Всегда о Юнги, ни разу о Хосоке. — Довольно хорошо, — он не говорит о том, что скоро закончится огромный проект, поможет обустроить Хосоку студию, хотя хочется, хочется, потому что этого желает его муж, но молчит. Писать песни это не занятие для омеги. — Итак, вы, — повисает пауза буквально на секунду, которую и заметить нельзя было бы, но в этом доме всегда всё подозрительнее на оттенок, чем в их доме, например. Хосок хочет быть как Юнги, — Не планируете ребёнка? — Пора бы. Время тикает, Хосоку уже двадцать шесть. Не молодеете. — Я вообще считаю, что чем раньше, тем лучше, но ладно. Так что? У Хосока трясутся руки, хорошо что под столом, сложенные на коленях, но, кажется, сейчас стол начнёт танцевать из-за его колотящей мандражки. — Мы работаем над этим. Юнги хочется смеяться, потому что звучит глупо. Всё глупо. Это звучит также как и оправдание насчёт его работы, которая не приносит удовольствия «я работаю» звучит к делу, не приносящему радость, «мы работаем» к будущему несуществующему ребёнку, которого также любить не будут, наверное. — Так чудесно! Надо отметить! Кажется, родители радуются, не предлагая Юнги вина совсем, потому что вот так, лишь взгляды кидают многозначительные и улыбаются. Хосок чуть не проливает вино на скатерть. — Я вымою посуду, папа, не переживай. — Юнги отмоет. Пусть привыкает, за ребёнком ходить, посуду мыть, готовить и стирать. Юнги поднимается с дивана, скрипя зубами, потому что не каменный же век. Давно придумали агрегаты для упрощения жизни: стиральные, посудомоечные машины, утюги разные. Юнги словно плохая домработница на полставки. Он посуду ненавидит мыть, но только в этом доме, потому что противно.

***

Обычно время летит быстро, они не успевают побыть наедине лишний час, а сейчас минуты текут за сотни тысяч лет. Душа радуется, когда наконец-то дверь их комнаты хлопает слегка. В душе слегка тёплая вода освежает и эмоционально успокаивает. Остаётся один день и он справится, ради Хосока. Не то чтобы это делало его счастливым, просто, кажется, так лучше. — Ты хочешь ребёнка? Тихо интересуется Юнги, когда они слипаются вместе, лёжа на кровати полубоком друг к другу. За окном противные звёзды, на которые даже неприятно смотреть сейчас, такие же противные сверчки и долбящие в окно мотыльки. Вопрос застал Хосока врасплох, несмотря на то, что пару часов назад он так хорошо излагал враньё. — Мы..— «договаривались не молчать» повисает в воздухе, потому что ничего они и не договаривались, у них даже не клишированное типичное знакомство или любовь с первого взгляда, а чёрт побери что, для обычных людей, — Можем поговорить. Если ты хочешь, значит поговорим. Посмотрим, что можно придумать. Хосок нервно облизывает губы, высушивая рот насухо, непонятно из-за чего; скрипит неприятно зубами, сдерживая эмоции и качает головой, непонятно на что. — Хочешь или нет? Пиздец ты, конечно, отменно придумал. Но, кажется, сейчас это уже слишком далеко зашло, нет? — Мин не представляет себя родителем, хотя бы пока что. Он уверен вообще на все сто процентов, что прожить может только с Хосоком, только они вместе и никто больше. Хосок ещё сам как взрослый ребёнок, которому хочется ласку дарить и вату сладкую покупать в парке аттракционов, — Меня, наверное, нужно было спросить. Как собираемся выкручиваться в следующий раз? Будем одалживать у кого-то ребёнка? Или есть варианты получше? — Юнги.. — Что, Юнги? — Ты как тут оказался? — и этот парень, которого Хосок не знает совершенно как зовут, тоже пьёт виски, но только не как он, а залпом, не моргая, словно минералочку. Омеги так не пьют алкоголь. — Парень бросил. — Ничего, помиритесь. — Не, просто, — Чон мнётся и это бесит Юнги, если честно. Он и сам не понимает, как доверяет секрет незнакомцу, — Родители нас не принимают. Они против всего..такого. Как бы, знаешь, нетрадиционного. — Не понимаю, — Юнги и правда такого не понимает. Не потому что он лютый гомофоб, а потому что не чувствует ещё пока что чего-то особого к человеку, чтобы полюбить. Пока что ни к одному из всех, кого встречал. — А ты тут почему? Хосок понимает, что обесценивать чужие проблемы нельзя, но у этого парня хочется. Хочется, чтобы у него была проблема серьёзнее, не потому что он плохой, а чтобы не казаться неудачником. — Отец рояль разбил. За то, что я его тачку размудохал, — «потому что он бьёт своего мужа. Моего папу» виснет в воздухе, отчего смешно, такая удивительная цепная реакция, последующая только из-за отца мудака. — Понятно. Хосок никогда не был с омегами вообще-то, всегда тянуло к чему-то неправильному, как говорят. — Будь моим парнем. — Чего? — у парня такая же абсолютно гримаса на лице, словно ему предложили в футбол погонять. — Фальшивым. Чтобы никто не заподозрил, что я этот.. Ты понял. — Гомосексуал? — Типа того. Через пару тройку месяцев оказывается, что Хосок вовсе не такой. — Серьёзно, хочешь ребёнка? Не представляю, как ты это собрался делать, — усмехается Юнги, целуя шею и ключицы, переходя на почти ватные онемевшие руки. Целует так будто не хочет отпускать, — Представил меня с животом уже? — Юнги, хватит. Мин смотрит на него совсем не одобряющим взглядом, отчего Хосок сглатывает ком тяжёлый, потому что Юнги, чёрт возьми, не должен так на него смотреть никогда. Притирается руками своими, длинными пальцами, которые не перестают орудовать: щипать, трогать, мять твёрдые мышцы на руках. — Что, хватит? Тебе не нравится, детка, правда? — он с улыбкой смотрит будто разговора пару минут назад не было, снимает свою футболку, которая прячет отменное тело. Хосок ловит себя на мысли, что отчаянно так завидует, — Люблю тебя, солнце. Когда впервые ощущение непонятных чувств возникают в груди Юнги, после долгих ночей вместе, а потом после поездки и знакомства с фальшивым парнем, он не знает что делать. Когда они впервые делят кровать, Хосок стыдливо опускает голову, потому что так непривычно. Юнги всё равно, потому что всевышний, похоже, сжалился над ним, дав возможность подарить удовольствие Хосоку. И это выглядит правда красиво, когда Чон открывает рот в стоне и медленном крике, царапает нежную кожу спины, оставляя красные полосы, куда только может дотянуться. Юнги впервые убеждён, что поступает правильно. Мин ловит один слетающий стон, который Хосок прячет в ладонях, потому что за стенкой родительская комната, выгибается на кровати и всё равно. Чувствует только скользящие руки по телу и неимоверную дрожь, которая одаривает его по всему телу. Это так привычно, что его омега делает с ним, будто так и должно быть. Целует, гладит и шепчет нежные слова, отчего в голове всплывает мысль «неужели возможно отказаться от такого удовольствия, когда оно предназначено и любезно подарено природой?». Юнги не согласен, потому что самое красивое и желанное это Хосок. Всё, что он делает с ним это буря эмоций. — Представь, — темнота, которая, вероятно, чернее не была застилает всю комнату, и Хосок благодарен этому, сам не зная почему. Хочется увидеть, как Юнги ухмыляется, закусывая губу, и жмёт его согнутые ноги ближе к плечам, пока спина неприятно, но терпимо ломит. Ему хочется чувствовать это ощущение вечно, — Твои родители слышат тебя и думают, что ты в невероятном предвкушении от идеи о ребёнке, что трахаешь меня прямо в их доме, а, — у Юнги не то что тёмные или светлые глаза, просто они заставляют погружаться в такие тёплые и приятные моменты, наполняя эмоциями что невозможно. Хосок стонет, не сдерживаясь, когда ощущает горячую ладонь на лице, а потом длинные пальцы, которые достают, кажется, до самого края горла, наровясь проделать дыру насквозь, — Думают, что я так хорошо тебя принимаю, что ты стонов сдержать не можешь. А возможно складываешь меня пополам, или прямо около стола, на котором ты наверняка домашку делал. Но не представляют, что их сына трахает его омега, — Чон покрывается мурашками в момент, цепляясь руками за каждый сантиметр горячего тела напротив, не ощущая даже пальцев во рту, пока не получает горячий шлепок по щеке, — Нравится, когда чувствуешь себя слабым, детка? Хосок кивает, чувствуя как член скользит в него, пробивая на новую волну удовольствия, заставляя схватиться за шею Юнги, прижать ближе, пока у старшего непреднамеренные глотки воздуха и дрожь по всему телу. Юнги всегда считал приоритетным настроить эмоциональную стабильность в отношениях, не боясь доверить свои мысли и чувства. Главнее и важнее, чем секс или любые тактильные способы выразить свои чувства. С Хосоком было так и если для кого-то главной точкой доверия считался секс, то для Юнги это полное доверие, от которого ничего не могло удержаться за его зубами, не одно слово. Поэтому когда Хосок немного озадачивает его, он не колебаясь, выслушивает. — Хён, ты же знаешь про однополые отношения и всё такое? — выжидающе спрашивает он, смотря в окно, заклеенное блестящей бумагой, от которой по стене плывут яркие капли. Юнги кивает, отчаянно отталкивая от себя мысль прикоснуться к губам напротив, — Я никогда не был с омегой. Не думаю, что смогу тебя, знаешь, э-э, удовлетворить. — И? — вот опять, возможно именно с того момента Хосок стал ненавидеть эту букву, — Это что-то меняет? — он смотрит на него, прямо в глаза, переползая туда, где, кажется, его взгляд цепляется с большей силой, — Если даже мы любим друг друга? Это всё изменит? У Хосока буря и негодование. Даже если они знали внутри себя о симпатии друг другу, никто не признавался. А сейчас.. Это Хосок должен был сказать! Это Хосок должен быть настойчив и решать проблемы! Он должен и обязан содержать свою будущую семью, а что он может дать, когда даже на работе он как неустойчивый буёк? Что тогда? — Конечно меняет! Я не могу, хён. Я тот, кто получает, понимаешь? Я ничего не смогу дать. И Юнги целует, потому что плевать ему так хотелось на всё, что по сути Хосок ему должен, хоть нигде это и не написано, но все почему-то отчаянно продолжают об этом долге говорить. А Юнги просто хочет помочь любимому человеку. — Уверен, что этот раунд мог бы быть удачным, — тихо шепчет Юнги, когда опускается головой меж широко разведённых ног, которые от дрожи расползаются ещё сильнее, неустойчиво держась. Получая тихое непонимающее мычание, он продолжает, — Ну, знаешь, ребёнок, все дела, — дует на бёдра, наблюдая с восторгом за табуном мурашек, которые обжигают кожу, — Можно сказать, влил надежду на появление будущего ребёнка. — Фу! Ты отвратительный. — Как скажешь, детка.

***

Утро никогда не казалось таким недобрым, потому что они просыпаются не в своём доме. Юнги не ловит навязчивый луч солнца через окно на щеке Хосока, наблюдая как кот за красной точкой. Он даже не ловит утренний сонный взгляд около себя, Хосока даже нет рядом и это пугает, до тех пор пока на бедре не чувствуется тёплое дыхание и сварливая улыбка. — Доброе утро. — Утро, детка, — и Хосок вздрагивает, потому что каждый новый день как новая жизнь. Прежде чем привыкнуть к таким словам ему нужно немного прийти в себя после сна и правда поверить в то, что рядом с ним Юнги. Это кажется сказкой каждый раз, — Чего ты там устроился? — у старшего красивая улыбка, редкая, но самая настоящая. Хосок улыбается слишком часто, но Юнги считает, всё равно от этого не становится менее желанной и чудесной. — Хотел разбудить тебя. Очень оригинально. Что-то типа моей фантазии. — М, — тянет тот, потому что его нижняя часть полностью обнажена, так же как и верх, а у его ног сидит самый горячий мужчина во всём мире. Действительно неуловимая связь? — Отлепись. Мы в твоей детской комнате, не стыдно? — Кто бы говорил, — отвечает будто обиженно, но слишком наигранно, поднимаясь с кровати и открывая задёрнутые шторы. Ужас, второй этаж в домах сплошной кошмар, потому что чем ближе к солнцу, тем сильнее оно слепит. — В темноте не считается, — у Юнги маленькие шаги, но он успевает обхватить сзади правда хрупкое тело своего мужа, прижимаясь сильно, — И много у тебя таких фантазий? Хосок не отвечает, потому что, да, достаточно. У него автоматически начинает потеть тело и чесаться рука от возбуждения, только от одной чёртовой мысли, которую он наверняка не озвучит никогда. Просто подчиняется движениям, склоняясь над своим столом, когда сзади не сильно давят на спину, слушая удаляющиеся шаги и щелчок замка. Вау. Горячо. Это звучит банально и заезженно, но ему действительно нравится как ощущается вдавленный в живот край деревянного стола, оставляющий отпечаток. Ему нравится звук собственного хныканья и стонов, которые воспроизводится только от ощущений сзади и представления, как сейчас выглядит Юнги. У Юнги красивые руки, особенно пальцы, которые наверняка бы хорошо чувствовались хлопками по его заднице. У него на руках отчётливые вены, да и сами они по себе намного больше, чем у Хосока, совсем не как у омег. И если в порно, которое он когда-то смотрел, всё происходило как-то неестественно, то сейчас совсем по-другому, потому что это его склонили над грёбаным столом, это за него брали ответственность и любили, а не наоборот. И эти нелепые грязные разговоры, за которые ловишь стыд сильнее, чем за себя в средней школе, но не когда они от Юнги, который стоит сзади, что-то шепчет, опускаясь на корточки, отчего колено издаёт хруст. И неизвестно, что это ломается: сорванный хруст сустава или краснеющая гордость Хосока. Сейчас так везёт, что они на втором этаже. Отвлечься не помогают даже наклейки из шоколадок, популярные в нулевых, на столе. Он даже попросту не смог ответить, когда Юнги начал всерьёз, внезапно просовывать язык внутрь, только для того, чтобы вытащить его обратно и снова ввести, безжалостно трахая его языком, беспорядочно облизывая и посасывая, заставляя младшего кричать в удовольствии, выгибая тело и сгибая пальцы ног. Разрушил всё стук в дверь, Хосок прижал руку к губам, закусывая палец, будто до этого момента их не могли услышать. Оторвавшийся Юнги лишь поднялся на ноги, немного шатаясь, пока Хосок пытался выловить его, шаря сзади руками и притягивая обратно. Всё, что он получил, это поцелуй в висок, след от которого быстро испарился вместе с Юнги в ванной.

***

— Извините, но я не очень в этом, — лениво отозвался Юнги, пытаясь отодвинуться от прикосновений, уверенной хваткой которые покоились на его плечах и боках, переминаясь. — Чепуха! Всем омегам когда-то нужно начать, тем более молодым папам! — либо он не мог отойти от вчерашней дурацкой идеи Хосока, которая была неправдой, либо услышал как они были в процессе «изготовления» его внука. Была маленькая проблема. Юнги не был против готовки, но в его случае предпочитал просто заказать, возможно, переплатить, но оставить в живых кухню, на которой неплохо орудовал Хосок. Но когда дела по дому распределяли глупо по гендерному признаку это звучало бредово. — Я могу помочь, — радостно проворковал Хосок, целуя Юнги в щёку. И не скажешь, что минут десять назад он стонал, пока Юнги трахал его, — У меня хорошо получается. — Пусть Юнги сам. Справится. У старшего был умоляющий взгляд на мужа, потому что он вообще совсем не справлялся. Нисколько. Он просто не ладил со сковородкой, кастрюлями и половниками. Вот и всё. Это не значит, что он бракованный товар. — Ладно, — Мин успел притянуть его, когда родитель отвернулся, чтобы поцеловать в губы горячо и неприлично, прижимая к себе, заставляя чувствовать обоих в безопасности. Завтрак, больше походящий на обед, проходил в молчании, но с улыбками на лицах родителей. Возможно, эти выходные могли быть не такими уж и плохими. Что-то со вчерашнего ужина, что-то свежеприготовленное жаром отливалось в воздухе клубами пара. — Так что, не думали пока что об имени? Нет, определённо не могли хорошо пройти. Эти радостные улыбки просто убивали Юнги. Чему они радовались? — Па, думаю, рановато. — Я так не думаю. Вот твоё имя придумали с отцом за три месяца до твоего рождения. Правда, — неловко посмеялся тот, прожёвывая что-то, — Думали, что ты будешь омегой. Имя не стали менять. Какая ирония судьбы. — А ты что думаешь, Юнги? — Думаю, имя не имеет никакого отношения к полу. Хосок ему подходит. — Нет, я про имя твоего ребёнка. Наверное, волнительно? — Нет, — просто ответил тот, перекладывая мясо с тарелки мужа к себе. — Хосок, чего ты? Ешь говядину, совсем высох. Надо быть стройным, конечно, но как же ты Юнги защитишь, если таким будешь? — Да нахуй мне не нужна помощь! — громко закричал Юнги, ударяя рукой по столу, отчего всё вокруг замолчало, даже, кажется, суета на улице, — Я что, похож на человека, который не может за себя постоять? А? А Хосок не ест мясо уже пять лет! Пора бы уже знать! — тёмный взгляд метнулся от одного к другому, — Собираемся, Хосок. Нахуй, я здесь больше не останусь! — Юнги.. Погоди — Что, Юнги? Ну, что? Вы уже достали, что Хосока, что меня, — тихие звуки катящегося чемодана по лестнице почти привели его в себя. Да, быстро, ведь сумки они даже не собирались разбирать, — Вечное ваше нравоучение! Не дай всевышний, чтобы стать такими как вы! Омега должен готовить, стирать, убирать, да в каменном веке у омег было прав больше, чем сейчас! А ты, Хосок, должен уметь мамонта завалить, вот супер навык, который нихуя не пригодится в жизни! — Юнги, послушай.. — Идём, Юнги, — заговорил тот, потянулся за рукой. В глазах.. никакого осуждения или злости, лишь красивые обычные счастливые глаза, — Спасибо, что в очередной раз показываете свою глупую сторону. И внуков не ждите, нахуй всё это! Старшие стояли, кажется, в шоке, поэтому не смогли вставить свои пять копеек, когда двое уже почти ушли из дома, хлопая дверью. — И трахаю его я, а не наоборот!

***

— Ты считаешь меня виноватым? — Нет, никогда, детка. Ты чего? — и Хосок видит, возможно, впервые как Юнги плачет, прикусывая губу и смотря куда-то вдаль, пока они стоят на какой-то заправке в паре километров от въезда в город. — Я испортил твои отношения с родителями. Я всё испортил. Хосок просто держит его за руку, вспоминая о том как он кричал с собственными родными на всеобщем празднике, когда все близкие собрались у Мина в доме, и он вкинул для них новость, как пищу для стервятников, отбиваясь потом от них. От его родных. Защищая Хосока. Хосоку стыдно безумно, потому что по сути он всё испортил. — Либо вы принимаете меня таким, какой есть, либо я здесь больше не появлюсь. Я серьёзно! — Подумай, хорошо подумай, Юнги. Он бросит тебя, а дома уже нет. Ты будешь один. — Да мне всё равно. Что, лучше жить несчастливым браком, чтобы потом меня весь остаток своей жизни пиздили за то, что просто не любят? Да, пап, так? — и все молчали, а Хосок чувствовал себя камнем преткновения, сидя около Юнги, — Собирайся. Мы домой едем. Одинаковые слова, которые не раз не говорил Хосок, сваливая тяжесть на Юнги. — Давай припаркуем машину около ближайшего мотеля, а сами пойдём сюда и будем есть всякую дрянь, целоваться и смотреть на звёзды. — Да. Звучит, не знаю, хорошо. — Тогда поменяемся. Сейчас я поведу.