Я знаю твой маленький секрет...

С каждым прожитым днем Себастиан все больше убеждался, что в его жизни работает пословица — нет худа без добра. И вот, скорчившись в три погибели в этом гребаном шкафу, подросток молил Бога, чтобы отец его не заметил. Потому что парень понятия не имел как будет оправдываться перед ним. Высокий мужчина со вздохом опустился в кресло, вытягивая ноги. Вместо привычной маски холодного аристократа на лице читалась некая нервозность вперемешку с усталостью. Безусловно личный момент, свидетелям которого глава семьи не обрадуется. Швагенвагенс потер переносицу пальцами. — И где его носит… Хриплый шепот нарушил почти идеальную тишину, заставив напрягшегося Себастиана вздрогнуть, и чуть приоткрыть дверцу своего укрытия. К счастью петли в доме Швагенвагенсов всегда были смазаны и никогда не скрипели. Зато, через увеличенную щель можно было четче разглядеть сутулый силуэт. В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Дворецкий, черт бы его побрал… — Сэр… Не думаю, что в этом положении будет удобно. — Думать-явно не твое. Отец зло хмыкнул, и с каким-то сожалением в глазах покинул насиженное место. — Сам знаю. Он снял с себя пиджак и аккуратно повесил на спинку кресла, разглаживая каждую складочку. Сидящий внутри шкафа подросток с трудом удержался от того, чтобы не закатить глаза. Ригоризм Густава непомерно раздражал. — Могу ли я попросить… — Нет. Рубашка останется. — Но тогда я не смогу… — Уж постарайся! — рявкнул хозяин дома — А кому растреплешь — вылетишь с поместья как пробка из бутылки! Через чур эмоциональное состояние Швагенвагенса насторожило парня. Если бы у него на макушке присутствовали кошачьи ушки, то они точно сделали эпичный «чпуньк» и встали торчком. Густав задрал белоснежную рубашку до пояса и поспешно лег на кровать, частично исчезая из поля зрения. Ровд опустился рядом, закатывая рукава и нанося на голую спину какую-то мазь. — Ну что вы, сэр! Столько лет знаем друг друга, и вы все еще мне не доверяете. Я нем как рыба! — В твоих интересах же, чтобы это оказалось правдой. Не дай Бог какая-нибудь газета про это прознает… — Какая газета, сэр! Стены здесь толстые. Никто ничего не услышит. Расслабьтесь и получайте удовольствие! «Никто» приготовился запомнить все до последнего слова. Зеленая книжечка в кармане, с таким трудом приобретенная, готовилась стать вторым свидетелем. Некоторое время двое взрослых, не считая «бабайки», сохраняли тишину, изредка нарушаемую шипением Густава. Себастиан припомнил, что на прошлой недели глава семейства потянул спину, и как обычно пустил все на самотек. Что касалось до травм или болезней, Швагенвагенс был непреклонен и даже с температурой под сорок умудрялся прорваться в свой кабинет. Видимо сегодняшний день стал исключением. «Кажется я тут надолго… — пронеслось в голове у подростка. — но при чем здесь газеты?» Видимо, желая дать мальчишке ответ на волнующий его вопрос, судьба сделала так, что старческие пальцы Ровда зашли чуть выше поясницы, заставляя хозяина дома резко прогнуться в спине до хруста, лишь бы уйти от нежеланных прикосновений. Дворецкий казалось, ничуть не смутился и мягко уложил того обратно на постель. Не забывая при этом извиняться… «Парам-па-па-пам… Это я удачно зашел…» — беззвучно фыркнул Себастиан. Противный старикашка продолжал разминать затекшие мышцы, но уже одной рукой удерживая старшего блондина на месте, который явно не желал лежать спокойно. «Жаль видеокамеры нет. Я бы Чесу показал» — мстительно подумал монстр, сидящий в шкафу. Плечи отца заметно подрагивали. С одной стороны, это было весьма забавно, обнаружить необычную и довольно милую слабость у взрослого человека. Но с другой стороны, что за конспирация на пустом месте? Уж не поэтому ли сегодня всем служанкам выходной дали? Интересно, а мама знает? А если знает, то какого хрена Густав — все еще глава семьи? Когда власть сменится на матриархат? Все эти мысли одолевали подростка бурным потоком, заставляя щуриться от удовольствия, представляя как этот идеальный во всем фриц медленно сползает на пол, позорно побежденный хрупкой женщиной. Надо будет ей намекнуть… «Так…интересно, а где звук? Как прибавить громкость?» — Швагенвагенс младший уселся поудобнее, слегка расслабившись. Как по заказу, комнату озарило несколько приятных, чуть хрипловатых смешков. Они резко контрастировали с привычным полубезумным смехом Густава. Паренек даже заслушался. — Ну тише-тише! Не да~а~ви так сильно… И этот шепот… Такой смущенный и осторожный. Без грубостей и высокомерия. «Как оставить эту версию навсегда?» — При всем уважении, сэр, если бы мне не приходилось держать вас, процесс шел бы значительно быстрее! Дворецкий интонационно выделил слово «значительно». Что ж, похоже не один Себастиан наслаждался зрелищем. — Убью… — Охотно верю! Блондин присмотрелся повнимательнее. Батюшки! Да он же отца за загривок держит как щенка. — Терпите сэр. Я почти закончил. «То есть как закончил?! — подросток обиженно насупился. — Народ требует хлеба и зрелищ!» Но увы, «пытка» подходила к концу. Ровд делал завершающие штрихи. Однако в последний момент, как будто передумал, и нарочито живенько пробежался вверх по ребрам, нажимая чуть сильнее чем от этого требовал массаж. Реакция отца не обманула ожидания. Густав вытянулся по струнке, вскочил и в попытке ухватить старика за руки, повалил на себя. — Что ты себе позволяешь, сволота!!! Лицо его раскраснелось. То ли от гнева, то ли от смущения. Это казалось сбавило ему десяток лет. — Ничего, сэр. — Это по твоему ничего?! — Стены толстые… — И? — И это совершенно нормально! — Да! Но не когда ты сорокалетний дядька! Глэм едва сдерживался от смеха. Это определенно был самый лучший день за последний месяца три. День, который обязательно должен был повториться! Густав одернул рубашку. Вернулся на прежнее место и пиджак. Только румянец теперь выдавал недавно произошедший инцидент. — Чтоб я еще раз тебе доверился… — Полно, сэр… Ровд вдруг с теплотой обратился к нему. Ладонь легла на плечо. — Вы очаровательны… «Прямо как пупсик!» — про себя добавил Глэм. Швагенвагенс яростно отмахнулся от дворецкого. Комплимент явно ударил по больному. Подросток не расслышал, что сказал отец на ухо Ровду, но старикашка пулей вылетел из комнаты, бледный как поганка. Довольный собой, Густав вернулся в кресло. Себастиан чуть насторожился. Но в любом случае зрелище стоило возможного будущего наказания. Жаль лица он так и не увидел. Расползалась ли на нем глупая улыбка? Дергался ли глаз? Может быть старший блондин в беспомощности искусал свои губы? Мальчишка на мгновение прикрыл глаза, представляя эту картину. Мстительная радость распаляла воображение. А ведь это отличный способ, чтобы проучить недоумка! Замучить до икоты и сделать ноги. Не будет же он в самом деле в полицию заявление писать! Мол, помогите найти управу: моя деточка взбунтовалась и защекотала меня до истерики. Следов не останется. И совесть чиста. Как говорится и волки сыты и овцы целы. И Глэм доволен и папаша наказан. В это время ничего не подозревающий блондин предавался сновидениям, почему-то упорно игнорируя кровать. Чем ему не угодила собственная постель, что он вероломно променял ее на кресло не знал никто. Однако шансом подросток все же воспользовался, шмыгнув в неплотно прикрытую дверь, и был таков!

***

Лучший друг всегда давал Себастиану ценные жизненные уроки. Даже, когда сам об этом не подозревал. И вот, утирая рукавом хлещущую из носа кровь, Глэм познавал истину — если хочешь кого-нибудь пощекотать, будь уверен, что этот «кто-то» не съездит тебе локтем по морде. — Бл*… чел, мне правда жаль… Ты напугал меня до усрачки! — Ничего-ничего… я сам виноват. Шатен крутился вокруг него волчком, очевидно не веря в его «ничего». — Голова не кружится? — Да нет вроде… — Ну ты даешь… Пагани блин… — Все в порядке! Это научный интерес! — Херасе? — Захотелось попробовать. — Я те попробую! Ща ко мне придём и попробуем! Как раз мамка съеб***сь. Часа три не будет. Я тебе так попробую! — Жду-не дождусь! Это все-таки мой первый опыт… — Экспериментатор хренов… Чес ворчит не хуже подъездной бабки. А еще он держит Глэма за руку… Блондин чувствует, как в животе порхают бабочки, и ему очень не хочется отпускать друга. В трейлере на удивление прибрано. Настолько, насколько это возможно в случае Чеса. Запах дешевого алкоголя почти незаметен, а лампочка на удивление работает. — Вот это да… прямо восьмое чудо света! Швагенвагенс кружится вокруг оси до тех пор, пока не падает на незастеленную кровать, и радостно смеется. — Чую кукушечка улетела? — Чес! Я планирую кое-что сделать! — Кое-что? — Кое-что очень гадкое!!! Блондин заговорщицки потирает ладони. — Сгораю от нетерпения. — саркастически приподнимает бровь Чес — решился написать на стене в туалете «Густав — лох»? — Хуже! Хуже! Но я тебе потом расскажу… Себастиан задумчиво окидывает помещение. — Слушай, а мы точно одни? — Точнее не бывает. — И нас никто не потревожит? — Никто! Мальчишка заливается румянцем. — Тогда… можешь обнять меня? — Да без проблем! Глэм утыкается носом в воротник кожанки и буквально тает от наслаждения. Кольцо рук сжимается чуть крепче. Чес легонько гладит его по спине. — Может еще и помурчишь как котик? — Мур-мяу… — Ты сегодня странный… — Меня раньше никогда не обнимали… Лучший друг вздрагивает. А потом прижимает к себе сильно-сильно, как бы желая показать ценность этого момента для обоих. Как старший брат утешает младшего, так и он греет чужое сердечко в объятьях. — Мог бы и раньше сказать… — Неудобно как-то… — Неудобно спать на потолке. Одеяло падает. Я всегда к твоим услугам! Глэм улыбается. — Спасибо, Чес… Они сидят так несколько долгих и приятных минут, смакуя новые ощущения. Будто в данный момент ничего другое не может иметь большего значения, чем этот жест. — Глэм… — У? — Ты поэтому меня пощекотал? — Угусь… Блондин отстраняется и лукаво сверкает глазками. Друг понимает без слов. Кивает и хлопает по коленям. Себастиан устраивается поудобнее, так чтобы основная половина его тела покоилась поближе к Чесу. Шатен усмехается: «Не передумаешь?» «Неа!» — сопит подросток. Чес осторожно начинает поглаживать нежную кожу, водя ногтями вверх-вниз. Почти невесомо, но достаточно для легких мурашек. Это новое чувство пьянит, окрыляет, возносит до небес. Заставляет почувствовать себя нужным. — Как дела, марсианин? — Чувствую себя грешником, к которому спустился ангел с долгожданным благословенным прощением. — Вот это тебя развезло… Пальцы чуть ускоряют свой темп, но не давят. Этой кочерыжке пока хватит. Ко всему надо привыкать постепенно. Глэм заливисто смеется, чуть дергая ногами, но так, чтобы не зашибить единственного друга. И в отличии от отца, он и не думает стесняться. Ему хорошо. А это главное!

***

Лидия не может не фыркнуть, проходя мимо комнаты брата. — Ты правда веришь, что об этом никто не знает? Глаза Себастиана округляются как пятаки. Блондинка еле сдерживает улыбку. — Абсолютно все домочадцы в курсе, но делают вид, что его вселенская тайна до сих пор не раскрыта. — Почему? — Пф… Нет ничего более хрупкого, чем мужское эго. Девушка тихонько входит внутрь, притворяя за собой узорчатую дверь. — А как ты узнал об этом? — Случайность. Появился не в том месте, не в то время. Мальчишка смотрит с благоговением. — И мама? — Мама посвящена в тайну официально. Их первая брачная ночь не задалась скажем так… Ну об этом она тебе сама расскажет, если захочет. — А ты как? — Маленькая была. Лет шесть-семь. Не помню какую точно пьесу я играла, помню лишь то, что ошиблась где-то. Пару нот сыграла неправильно. Ну, методы отца ты знаешь… Обиделась на него. Решила больше никогда не разговаривать. Но по планам урок фортепьяно продолжался. И на мою обиду ему было наплевать. Тогда я разозлилась. Отец соизволил сначала самостоятельно сыграть мне неудавшийся отрывок. В назидание. Сел за инструмент. И когда он повернулся ко мне спиной…я запустила ему пальцы под пиджак, нарочито громко дразнясь, что вот у него тоже «нечистый звук», здесь нота должна быть ниже, а не выше, и начала имитировать игру на клавишах. Не знаю, как он меня тогда не убил. Устал видимо. Лидия негромко хихикает, будто и взаправду окунается детство. — В конце концов, он свалился с пресловутой банкетки, громко хохоча. Детей, знаешь ли, трудно отцепить. Разнимали нас вдвоем. Мама пыталась снять меня, а Ровд спасал отца. На вопрос, зачем я это сделала, ответила с гордостью: «Он первый начал!» — Мне кажется, я понял почему ваши занятия прекратились… Интересно, а сейчас сработает? — Руки оторвет. И с ногами поменяет. Отец на полном серьезе думает, что я забыла об этом. Не дай Бог он поймет, что это не так! Я тебя заживо похороню! — А ты боишься? Лидия задумывается. — Не знаю. Раньше боялась, а сейчас не уверена. Но явно не как отец… Девушка чувствует как парень подсаживается ближе. Блондинка скидывает каблуки, являя взору изящные ножки. — Ладно уж, фетишист. Пробуй раз хочется. Заодно и массаж сделаешь. Должна же быть от тебя выгода. Шелковые колготки придают массажу эдакую пикантную нотку. Брат и правда старается доставить ей удовольствие. На душе теплеет от воспоминаний. «Милая моя, ну разве так поступают со взрослыми людьми? — голос мамы мягкий и нежный — Тебе бы было приятно, это терпеть?» Она расчесывает светлые волосы дочери, расплетая тонкие косички на крупные кудряшки, доставшиеся от отца. Малышка энергично кивает. Пытаясь переубедить ее, мама нащупывает местечко понежнее, чтобы немного ущипнуть. Комната утопает в детском смехе, но ребенок не просит пощады, даже наоборот, требует еще ласки. Вечером, Лидия сможет подслушать тихий разговор родителей. Мама будет шутливо упрекать отца в том, что он-единственный, кому это не нравится. Вставать на защиту дочки и утыкаться носом в шею супруга, заставляя того судорожно поджимать плечи. И все будет на удивление хорошо… Лидия заметно расслабляется. Возможно впервые за десять лет. Груз дневных забот отпускает ее, и перед тем как отправиться в страну морфея, она подумает, что почти перестала бояться щекотки. А то как Себастиан будет тащить сестру в комнату, уже не ее проблемы.

***

Разговор с Мэри дал понять-интерес к этой теме у Себастиана образовался не из воздуха. Женщина явно неровно дышала к необычной слабости мужа. И невозможность обсудить это ни с кем мучала ее годами. Теперь же, встретив единомышленника в лице сына, она с радостью выдала все секреты мужа. А секретов было много. — Он со мной спать в одной кровати отказывался. Но ты не представляешь, как это было забавно! Ежей после спячки видел? Вот вылитый папаша твой! Недовольный, надутый и донельзя смущенный. А как я его в свое время по комнате гоняла! — Получалось поймать? — Не всегда. Но когда ловила…такой зайка…не то, что сейчас… Себастиан сочувственно покивал. Кто ж спорит! Скотина противная сейчас, а не зайка. — Кудряшки растреплются, глазенки заблестят. А смех…как колокольчики в поле. И прямо душа разрывается от чувств. Мне кажется я его даже полюбила… Мэри грустно вздыхает. — Нежный мальчишка. Молодой такой. Стеснительный и робкий, прячущийся за образом сурового мужчины. И когда все пошло не так… — Когда пить начал! — ИМЕННО! Эта отрава убила моего зайку… Образ зайки и злого фрица с линейкой не складывались во едино, но подросток предпочел промолчать. Мама явно видела отца в другом свете. Она продолжала весело щебетать о минувших дня, пока сын, слушая ее рассказы, представлял живописные сцены из будущего. Как гордый и сильный отец сломается под напором его юрких пальцев, как опустится до просьб о пощаде. Сверженный тиран будет молить о милосердии, но Себастиан будет глух к его просьбам. Обвинит Густава в гримасничестве, припомнит каждый удар по запястью. И мучения прекратятся лишь после того, как жертва окончательно опозорит себя, обмочив свою постель. Тогда мальчик посмеется ему в лицо и навсегда покинет отчий дом. А потом бывшего тирана найдут горничные. Мокрого, жалкого, униженного. Красота… — Ах сынок! Никогда не пробуй эту гадость! Она сгубит тебя, как и отца сгубила! — Разумеется, мама! Разумеется! Глаз подметил эластичный бинт на ее столе.

***

Глэм внутри него ликует. Все получилось, лучше чем задумывалось. Служанки разбежались по домам. Ровд был пьян как свинья. Догадка о том, что дворецкий подворовывает оказалась верна. Мама уехала к родственникам, а Лидия уже катила в неизвестном направлении, ибо свободная ночка появляется редко. Грех не воспользоваться. Отец не только не проснулся во время связывания, но и самостоятельно принял нужную позу. Бинты плотно приковали тощие руки к спинке кровати. Все шло слишком хорошо. — Ну пи***ц тебе, папуль… Мальчишка сел у него в ногах. Не желая ждать пробуждения, он медленно провел ногтем по узкой стопе, которая на удивление оказалась мягкой на ощупь. Нога чуть дернулась, но бинты удержали ее. Блондин повторил отточенное движение еще пару раз, пока силуэт отца не задергался в путах. — Какого дьявола… — Сюрприз! Доброй ночи, отец! — Себастиан?! К-кого черта?! Ты что творишь, мелкий выродок?! — Фи! Как грубо! Кажется, ты совсем забыл о манерах! Мальчишка вытащил из кармана брюк линейку. — Но ничего! Я напомню… — Оборзел, сопляк?! Только попробуй… Видимо Густав неправильно оценил ситуацию, ибо ожидая удара, он совершенно не был готов, что край любимого инструмента начнет скрести по подошве. От неожиданности он громко вскрикнул, рефлекторно поджимая пальцы. Подросток хмыкнул и без особого труда отогнул их, специально поддразнивая отца. — Кажется инструмент восстал против своего хозяина! Это была эдакая проверка на чувствительность, и к своему несчастью Густав ее с треском провалил. Запрокинув голову и от души расхохотавшись, он кидался в сына проклятьями. — Гадкий мальчишка! А ну быстро прекрати! Себастиан высунул кончик языка от усердия, на практике это оказалось гораздо приятнее чем в фантазиях. Отбросив линейку, он запустил толпы маленьких муравейчиков быстро-быстро бегать по подошве, подмечая как взрывается новой порцией низкого смеха его недавний мучитель, убеждаясь в том, что прекращать гадкий мальчишка вовсе не собирается. Пальцы определенно выигрывали у линейки. То ускоряя, то замедляя темп, подросток перебирал, пощипывал, почесывал, вырисовывал восьмерки на чувствительной коже. Кровать ходила ходуном, но узлы Швагенвагенс младший научился вязать на ура. Эластичная ткань удерживала, но при этом не стирала запястья и щиколотки в кровь. Предъявить Густаву будет нечего. От этой мысли один веселел, а другой начинал паниковать. Однако Глэм все же недооценил отца. Ведь даже спустя пятнадцать минут, когда стопы порозовели и стали горячими, тот не попросил пощады, продолжая поливать наследника отборной бранью вперемешку с хохотом. Давая родителю минутную передышку, парень прислонил холодные ладони к разгорячённой плоти. Жест доброй воли был не понят и соответственно не оценен. — Слушай сюда сопляк. Думаешь сможешь сломить меня? Ха! Я Вьетнам прошел, сволочь. Но если ты одумаешься прямо сейчас, мы можем обойтись малой кровью. Ты меня слышишь, Себастиан? Блондин проигнорировал обращение. Слегка подув на поджатые в ожидании пальцы, он ноготком поскреб подушечку большого пальца. — Такие крохотные. Неприятное покалывание раздражало нервные окончания не хуже самой щекотки. Себастиан прочертил кружочек на самой серединке стопы. — Интересно, а где тебе щекотнее? Тут или тут? По понятным причинам ответа не последовало, а подросток, решив что хватит с родителя отдыха, продолжил свое черное дело. Теперь левую стопу мучили уже обе руки. Внешняя сторона тоже оказалась очень чувствительной. Подскрёбывая ногу с двух сторон, подросток жалел лишь о том, что не может видеть лицо своего дорогого отца. Не сломишь, говоришь? Проверим. Провернув такой фокус и с правой стопой, парень поднялся чуть выше. Обе голени были покрыты сеточкой темно-синих вен вперемешку с паутинкой странных шрамов непонятно от чего. Водить по ним пальцами было приятно. К тому же смех Густава явно повысился в тональности, что не могло не радовать. Вспомнились слова Лидии и фраза «явно не как отец» обрела смысл. И как он умудрялся крепиться? Армейская выдержка? Глэм положил одну руку ему на колено и несильно, но ощутимо сжал, второй же начал дразнить кожу у самого свода стопы. Но в этот раз результат вышел отвратительным. Потому что не прошло и пяти минут, как смех сменился весьма болезненным стоном. Часть икры моментально припухла. Не сразу до парня дошло, что это судорога. Сведенная мышца пульсировала под пальцами, пока подросток разминал ее, и бубнил что-то себе под нос. — Боже, и как тебя с такими то культями в армию взяли… — Это уже после войны.— обиженно просопел отец. — Ранение было вот и сводит. Мальчишка задумался на минуту. А потом потянул узел, удерживающий больную ногу. — Вот…так бы сразу… — Ранение только одно? — А тебе нужно два? Но Швагенвагенс старший рано обрадовался, ибо парень лишь подложил под нее подушку и снова зафиксировал. Поглядел на свою работу. Пробежался напоследок пальцами по пяткам, и разбежавшись, плюхнулся отцу на грудь. — Уй-ё… тяжелый же…лось огромный… — Я тебя тоже люблю. Глэм навис над своим пленником. Края светлых, распушившихся волос коснулись его лба. На лице блондина играла маниакальная улыбка. — Ну вот я и вижу твое личико, папочка! — Я б твое век не видел! Мальчик рассмеялся. — Ну раз шутишь, значит сил еще полно! — Тебе со мной еще три года жить до совершеннолетия… — Я бы не был в этом уверен! Подросток лениво потянул пояс шелкового халата оголяя болезненно худую фигуру. — Батюшки! Ты вообще питаешься? Кожа до кости! Наманикюренный пальчик кружил в опасной близости с ребрами. Стоп. Накрашенный лаком ноготь! У мужчины! Густав этого стерпеть не мог… — Ты что с руками сделал, дегенерат малолетний?! Под педика косишь?! — Сам себе могилу роешь, родной. Глэм вонзил целую пятерню ему в ребра, быстро-быстро задвигав пальцами. Смех медленно, но верно перетек в истерику. Второй рукой мальчишка начал слегка пощипывать бок. Хозяин дома вертелся на кровати как ужик на сковородке, в бессмысленных попытках скинуть с себя подростка. Среди ругательств все чаще стали закрадываться «господи», «боже мой» и «мамочки». Последнее Себастиану понравилось большего всего. Это стало поводом, чтобы подразнить мучимого еще сильнее. Парень надул губы и комично засюсюкал. — Малыш захотел к мамочке? Какая прелесть! А какой сладенький у малыша голосок! Так бы и скушал как запеканочку! Он громко чмокнул блондина в нос, после чего поменял руки местами. Нельзя точно сказать, что больше выбивало Густава из колеи: невозможность сосредоточиться на своих ощущениях из-за быстрой смены тактик щекотания, отсутствие даже мизерного шанса закрыться от шустрых пальцев, острый язычок наследника или же понимание, что засранец ждет, когда он попросит пощады. Сознание плыло, легкие начинали гореть от недостатка кислорода. Терпения не хватало. Тоненькие ниточки силы воли лопались. Как же это отвратительно, когда собственное тело предает тебя снова и снова. Мальчишка вновь устроил ему передышку, позволяя отдышаться. Господи, третьего захода мужчина точно не выдержит… А Себастиан кажется еще больше раззадорился и останавливаться не собирался. Ишь, как глазенки горят! А в купе с пугающей улыбкой в мозгу возникали пугающие ассоциации. О человеке, давно уже почившем но все еще являющимся Швагенвагенсу в кошмарах. Рукав белоснежной рубашки задрался. Темно-фиолетовая палитра старых шрамов, что так усердно были нанесены линейкой, явилась на обозрение. Мстит значит, сволочь. Думает, самый несчастный! Неблагодарный! Да что он знать может о несчастье! Цветок тепличный, ни разу не ночевавший на улице в морозную ночь, не знающий боли пустого желудка и ужасов сырого подвала с наглыми, злыми как и прошлый хозяин дома, крысами, не терпевший розог и не имеющий жутких ожогов на теле. Мальчишка дотрагивается до запястья отца. Отмеряет пульс. Чуть поуспокоился. Себастиан лукаво смотрит на мужчину. Тот отвечает обреченно обиженным взглядом, заставляя подростка расхохотаться. — Видел бы ты свое лицо! Он кладет раскрытую ладонь на живот, чувствуя как напрягается в ожидании родитель. — Ну что будем звать мамочку? — Пошел ты… — Ай-ай! Кто ж с детьми так разговаривает! Ты прививаешь мне любовь к плохим словам! Что о нашей семье подумают люди! Глэм шутливо хмурится. Грозит пальцем. — Непослушных мальчиков нужно наказывать! Пожалеешь щекотки, испортишь ребенка! — Там было про розги!!! — Не припомню такого. Подросток отмечает про себя, что сидеть становится неудобно. Его попросту спихивают на пол! Кажется близится тот самый момент, которого он так ждет. Потому что Густав на пределе. Голос приобретает нотки хрипотцы из-за долгого смеха, а слезы беспрерывно текут по щекам. Интервалы между щекоткой и отдыхом приходится увеличить. А то так и до гроба недалеко. Каждый раз, когда Себастиан начинает заново перебирать пальцами, смех становится все выше и несдержанней. Это явно причиняет жуткий, нестерпимый дискомфорт. Густав больше не может терпеть, но терпит. И это уже начинает раздражать. Глэм ищет ту самую точку невозврата, после которой гордость уйдет на задний план. «Ну я же вижу, что невтерпеж! Скажи! Скажи об этом! Одно слово…» — мальчишка надувает губы. — Что…не по плану…развлечение…не оправдались ожидания? Отец дышит тяжело. Явно уморенный и уставший. — Еще не вечер! Мальчишка поднимается с кровати. Покидает комнату, а потом возвращается с двумя стаканами воды. Один почти залпом выпивает сам, а другой прислоняет к губам мужчины. — Пей. Швагенвагенс пьет жадно. А Себастиан и не торопит его. Дает утолить жажду. Даже подрывается за вторым стаканом. — А ты неплох! — Как прознал, сучонок? — Случайность! Проверяй шкаф на наличие клопов почаще. — Значит не показалось… — То есть все-таки заметил тогда? — За каким чертом, тебе понадобилось вламываться в мой кабинет? — За вещью, которую ты у меня забрал! Глава семьи задумывается. — Ты про зеленую тетрадку? — Это был мой дневник. Личный дневник. Блондин легонько шлепает пленника по плечу. — Читать такие вещи неприлично! — Вот чем ты занимаешься вместо учебы! — Бе-бе-бе… — Наглый червяк! — Как оригинально! Жаль, что ты забываешь, что все еще связан! Ничего мне не мешает начать все по кругу! — Времени не хватит. Скоро рассвет. Да и ты выдохся! — Времени у нас достаточно. А сил тем более! Глэм проводит ногтем кривую линию от шеи до поясницы. Замечает изогнутый шрам около бедра. — Ого! Ты что почку продал? — Идиот, это ножевая. Смешок уже вызван не щекоткой. — Сам такой! Как я могу их отличить! Я по твоему специалист? — Как такая дурость вообще может прийти в голову? — И вовсе не дурость! Блондин выжимает из Швагенвагенса еще несколько громких, раскатистых залпов, проминая нежную кожу большими пальцами. Аргумент в его пользу мгновенно засчитывается. Ибо сложно продолжать спор, когда ты утопаешь в смехе. — Что… ты …от меня хочешь?! Уже лучше. — Признай свою слабость. Для тебя это будет худшим наказанием! — Ни за что!!! — Ну тогда терпи! Себастиан вспоминает, что опробовал не все места. Одно осталось. Последний козырь мальчишка решает придержать на пару минут. Руки прощупывают каждый сантиметр поджарого тела. Подросток упорно игнорирует прерывистые вздохи родителя. Сам виноват! Время тянется медленно. Одеяло уже давно покоится на полу, подушка сползла к краю от того, как интенсивно хозяин дома мотает своей головой. — Говори! — Никогда!!! — Последний шанс! — К черту тебя! Три шкуры спущу!!! Ты у меня поселишься у Ганса!!! Глэм впивается ноготками в отцовские ладони и медленно ведет вниз по рукам. Потом снова вверх, по плечам и запястьям. и обратно к локтям. До мужчины начинает доходить. — Нь-не вздумай! Себастиан, не смей! Уши приобретают бордовый оттенок. Отец прячет глаза от смущения, и подросток понимает — вот оно! Слабое место. Сам Чеширский кот позавидовал бы широкой улыбке Глэма. — Поздно, папочка! Поздно! Мужчина зажмуривается. Мальчишке даже становиться немного жалко его. Но желание довести дело до конца победило жалость. Легонько поглаживая гладкую кожу (слава богу, что гладкую) он начинает финальный акт. Смех переходит в крик. Даже при почти что невесомых прикосновениях у Швагенвагенса сносит башню. Наверное с подмышек и надо было начинать. Так дело пошло бы быстрее. Хотя нельзя сказать, что подростку не понравилось. Даже наоборот. — Стой!!! Стой!!! — Ты знаешь, как меня остановить! — Пожалуйста!!! Не надо!!! — Говори! Парень удваивает скорость и нажимает посильнее. Руки отца напряжены до предела. Дурак сам того не понимая, облегчил ему задачу. — ЭТО ПЫТКА!!! — СКАЖИ ЭТО! — ЛАДНО-ЛАДНО! ХВАТИТ!!! Я БОЛЬШЕ НЕ ВЫНЕСУ!!! Глэм останавливается. Выжидающе смотрит на родителя. — Я жду. Густав всхлипывает. — Я…я… — Не слышу? — Я… — Во имя Снайдера, мне продолжить? — Нет! Подросток шевелит пальцами в воздухе. — Можно на ухо сказать… — Не-не-не! Так неинтересно! Давай громко и с выражением!!! — Я…я боюсь щекотки. — Что-что? Не расслышал, прости… — Я БОЮСЬ ЩЕКОТКИ!!! ДОВОЛЕН, СОПЛЯК?! Мужчина утыкается лицом в подушку и плачет. На этот раз по-настоящему. Щеки его полыхают от стыда, но почему-то вид сломленного отца не радует глаз. Мальчишка гладит его по волосам. — Более чем. Подросток ослабляет узлы и высвобождает одно запястье. Становится как-то неприятно на душе. Может месть и правда не приносит такого удовольствия? — Не плачь… Блондин разминает затекшую кисть. — Ты всегда идеален. Как мраморная статуя! Разве плохо иметь небольшую деталь, выбивающуюся из общей картины? Возможно я впервые вижу тебя живого!!! Поверь, все скучают по тебе настоящему! — Как-то не по-мужски… — Кто тебе такое сказал? — Мой отец. — Не верь ему! Он — пизда***л! — Себастиан!!! Мальчишка смеется. — Ты — прелесть! И надеюсь, что и после прелестью и останешься! Если конечно сможешь отбросить все свои комплексы. — Какие еще комплексы? — Себя-то хоть не обманывай! Густав садится на кровати, разминая затекшие конечности. — Не убегаешь? Страх потерял? — Завтра будет для этого целый день. Что ж! Спокойной но… Договорить он не успевает. Бухнувшийся на кровать обратно мужчина утягивает его за собой. — Далеко собрался молодой человек? Густав обнимает сына. Впервые за пять лет. От этого осознания, щиплет в глазах. — К себе собрался. — Хрен тебе. Сегодня спишь здесь! А завтра поговорим уже о твоем лексиконе и внешнем виде! — И пересмотрим методы твоего воспитания! — Ага, щас! Себастиан чувствует чужую улыбку. — Спокойной ночи, пап… Швагенвагенс сжимает подростка чуть крепче. — Спокойной. Глэм на удивление расслабляется. Может у них еще есть шанс стать нормальной семьей? И засыпает под тихое сопение отца. Бессонница отступила.