потеряемся в лабиринте многоэтажек

люди не боятся фильмов ужасов, крутящихся в каждом кинотеатре с пометкой "основано на реальных событиях". не боятся устрашающих кукол, вторжения инопланетян, восстания машин, непонятных теней и гнева всегосущего. не боятся заброшенных кладбищ, домов, больниц, рисуют на стенах покинутого всеми места странные каракули, отчасти напоминающие письменность каких-то давно исчезнувших с лица земли племен, танцуют вокруг так называемой пентаграммы, улюлюкая и завывая, пытаясь призвать в наш разрушенный мир еще более жуткий ужас. люди боятся темноты, неизвестного будущего, невезения, слова. люди боятся взглядов. люди боятся людей. тут куча посаженных друг на друга новостроенных десятиэтажек, стены которых засасывают даже то маленькое пространство между ними, стены которых засасывают в себя людей, стены которых пожирают солнце и заставляют людей боятся людей. темнота съедает всё и вся, стремительно извиваясь между новостройками, целясь отобрать у солнца его последние бразды правления. темнота пожирает все и все, не переваривая свою пищу, своё подношение. эти клочья поджидают внутри людей, стремясь впиться острыми крючковатыми когтями в горячую живую плоть, разорвать ее на множество кусочков, а потом выкинуть. у жертвы два пути, пути неисповедимы, пути создаёт сама плоть. лабиринт из многоэтажек все вьётся и вьётся, укрепляя с помощью знаний и чувств, крови и камней перекрёстки путей, еще более запутывая мясо, не давая ни одной возможности выбраться. перекрёстки готовят плоть к будущему пешему ходу, вдавливая в головы гвозди страха, сомнения, непонятных слов и высчетов. перекрёстки вьются вокруг лабиринта новостроек. перекрёстки вьют новый лабиринт. юнги пропускает тот момент, когда его отец замахивается. бедро обжигает боль, а парень стискивает зубы и шипит, срываясь на рычание. палкой не так больно, как, к примеру, шнуром утюга с тяжёлой вилкой на конце, но на конце деревяшки поблескивает согнутый гвоздь, и мин надеется, что отцу не придет в голову избить его "колючкой". он лет в восемь понял, что на его мольбы и молитвы никто не придет. боги олимпа погрязли в похоти и алкоголе, народные божества и вездесущий также игнорировали его, пока он скрючивался в барабане старой стиральной машинке и задерживал дыхание, надеясь на то, что отец очень быстро вырубится. юнги отшатывается от жгучей пощечины и едва не падает, успевая ухватиться за жалобно скрипнувшую дверь. ему бы тоже жалобно заскрипеть, заорать, заплакать, выплеснуть, наконец, все то дерьмо, что годами пожирает изнутри, самостоятельно прорываясь наружу. ха. какая роскошь. ишь чего захотелось. — м-м.. проваливай, убл-ублюдок! — отец выблевывает из себя слова вместе с рвотой, пачкая старый липкий линолеум. юнги дважды повторять не надо. зеленый свет дан, дальше от него зависит, как далеко он сможет убежать, как хорошо сможет спрятаться, как долго сможет сдерживать дыхание, пока пьянь бродит где-то рядом с сильнейшим желанием придушить выродка. юнги выродок. юнги это знает. и чего ему жаловаться? они с папочкой в прятки играют. ха-ха, прятки, прятки, пря-то-чки. раз-два-три-четыре-пять, он идет искать. а самое главное правило пряток? вóда не виноват, если кто-то не успел спрятаться. надо с самого начала учиться бегать, чтобы успевать. юнги бежит. он несется через захламленный, тёмный коридор, минуя крохотную кухоньку, на которой сидит его мать, сложив худые руки с кривыми тонкими пальцами на груди, и молится. молится. блядь. — да исполнится воля твоя, а не наша, — последнее, что слышит юнги, когда судорожно впихивает гудящие ноги в слишком узкие для него кроссовки. на все есть воля господня. а юнги не хочет ее принимать.

***

старые хрущевки сдавливают стены друг друга, отбирая у природы ее законные места. их много, очень даже. они нависают друг над другом, скрывая простых пресмыкающихся и горы мусора от солнца. юнги уже не вспомнит, когда в последний раз холодная земля прогревалась. и было ли это вообще. — мы будто в холодном склепе, — радостно делится своим открытием соседский паренек. они вместе сидят за вонючим мусоропроводом в десятиэтажке, расположенной за несколько кварталов от их дома. у него улыбка квадратная, а между передними зубами прорези — выбили. юнги отмахивается от слишком близко придвинувшегося мальчика и недовольно ворчит: — у тебя изо рта воняет, отодвинься, придурок. мальчишка не обижается, послушно отворачивая голову в другую сторону, и вытягивает худые ноги, засунутые в пыльные отцветшие штаны с иронично милым принтом "taetae'. это тэ, тэхен, мелочь, придурок. живет на первом этаже. они впервые встретились, когда юнги бежал от разъяренной матери. тэ выпрыгнул из окна, сбежав от озабоченной сестры, и приземлился на мина. юнги тогда впервые так сильно избили, что он не мог нормально функционировать следующие несколько дней, зато с каким терпением потом поджидал горе-попрыгунчика, с каким наслаждением замахивался кулаками на ревущего под ним тэхена, лицо которого походило на кровавое месиво. — я сегодня с собакой подружился, она, правда, меня укусила, но она добрая, я хочу подружиться с ней. у нее шерсть белая, но грязная, но я знаю, что она должна быть белой, но она не может быть белой, потому что не может помыться. она к воде не подходит и все воет и трясётся. я ей говорю "пошли, я зайду в воду вместе с тобой, не бойся, я кусаться не буду, у меня даже зубов нету", а она рычит и кусается. тэхенов словарный понос заткнуть невозможно. он продолжает болтать, перескакивая с темы на тему, и растегивает штаны, снимая и показывая воспалившиеся следы укусов. юнги матерится в ответ, отворачиваясь сразу, как руки тэ хватаются за пуговицу. — надень штаны, придурок, ты че устроил?! — ю-хен, ну смотри, я же не вру. смотри, я говорю, она меня боится. а зачем бояться, я же не обижу? и хлопает широко открытыми глазами. будто и взаправду ничего не понимает. ничего не понимает. наивный. слабый. трусливый. юнги тоже трусливый, тоже трясётся от всего, от чего можно затрястись. но он не сдохнет. а тэхен сдохнет. умрет самой мучительной смертью. и не поймёт. будет также наивно хлопать ресницами, приоткрывая сухие губы и не понимая. юнги дает ему затрещину, кривясь от ощущения сальных волос под пальцами, и сует радостно завопившему тэхену в руки сухой паек. — раздели пополам, придурок. у тебя это лучше получается, чем у меня.