Эта челюсть просто прелесть

Прошло ещё несколько лет. Никто уже толком не помнил, когда именно всё окончательно сломалось. Сначала просто перестали возвращаться отдельные отряды. Потом целые деревни. Потом небольшие города. Потом целые княжества вдруг оказывались пустыми — только ветер ходил по улицам, переворачивал забытые бельевые верёвки да гонял сухие листья по площадям. Говорили, что это мор. Говорили, что это война, которую никто не заметил. Говорили даже, что это проклятие, наложенное кем-то очень древним и очень обиженным. А на самом деле это был просто он. Он давно уже не прятался. Не было нужды. Теперь, когда он проходил по дороге, крестьяне сами выходили из домов, опускали глаза и тихо спрашивали: — Можно… уже? Иногда он отвечал «ещё рано». Иногда просто молча открывал пасть. Айболит давно перестал пытаться его останавливать. Старик просто шёл рядом — маленький, сгорбленный, с выцветшим белым халатом, который когда-то был ослепительно белым. Он больше не делал массажей. Просто шёл. Иногда поправлял очки. Иногда тихо кашлял в кулак. Иногда, глядя на огромное, лениво колышущееся брюхо, произносил одну и ту же фразу: — Ты хоть сам-то понимаешь, что уже не помещаешься ни в какие сказки? Волк обычно только довольно урчал в ответ. Однажды они остановились на краю огромного поля, за которым начиналось море. Солнце садилось. Небо было цвета спелой малины и расплавленного золота. Ветер пах йодом, солью и чем-то очень далёким, почти забытым. Волк тяжело опустился на землю. Брюхо легло перед ним, как отдельный холм, поросший серой шерстью. Внутри уже почти ничего не шевелилось. Только иногда, очень редко, проходила медленная, усталая волна — словно последнее воспоминание о том, что когда-то там жили люди, пони, гномы, принцессы, охотники, лисы и даже целые семьи. Айболит долго молчал. Потом тихо спросил: — Тебе ведь уже не нужно больше есть, да? Волк медленно повернул голову. Стальные зубы сверкнули в закатном свете — всё ещё идеальные, всё ещё острые, всё ещё прекрасные. — Нужно, — ответил он хрипло. — Но уже не так, как раньше. Старик кивнул, словно именно этого ответа и ждал. — Тогда зачем? Волк долго смотрел на море. Потом очень тихо, почти шёпотом, произнёс: — Потому что если я остановлюсь… то придётся наконец-то почувствовать, сколько их там внутри. Всех. До единого. Айболит снял очки. Протёр стёкла подолом халата. Надел обратно. Посмотрел на Волка — уже не как доктор, не как сообщник, а просто как очень старый человек, который устал притворяться, что ещё что-то может изменить. — Знаешь, — сказал он, — я ведь тоже их всех помню. Каждого. По именам. По болезням. По голосу. По тому, как они смеялись. Иногда ночами я их всех вижу. И знаешь что самое страшное? Волк молчал. — Самое страшное, — продолжил Айболит, — что я уже не уверен… хочу ли я, чтобы они вышли. Тишина повисла над ними, густая, как предгрозовое марево. Потом Волк медленно, с кряхтением, поднялся. Брюхо качнулось, словно огромный колокол без языка. Он повернулся к морю. Сделал шаг. Ещё один. Ещё. Айболит не пошёл следом. Когда вода дошла Волку до груди, он остановился. Посмотрел назад. Старик всё ещё стоял на берегу — крохотная фигурка на фоне багрового заката. Волк оскалился. Улыбка вышла не страшной. Не торжествующей. Просто очень усталой. А потом он сказал — так тихо, что почти заглушил шум прибоя: — Спасибо, доктор. Ты был хорошим… напарником. И шагнул вперёд. Волна мягко накрыла его с головой. Огромное брюхо ещё несколько мгновений плавало на поверхности, словно перевёрнутый чёрный корабль. Потом медленно, без сопротивления, ушло под воду. Айболит стоял на берегу очень долго. Пока солнце совсем не село. Пока не стало темно. Пока не зажглись первые звёзды. И только тогда, когда уже ничего нельзя было разглядеть, он тихо, почти беззвучно, произнёс: — Ла-ви-ан-роз… Голос дрогнул. Старик вытер глаза рукавом. Повернулся. И медленно пошёл прочь от берега — маленький, одинокий, всё ещё в безнадёжно выцветшем белом халате. Никто так и не узнал, дошёл ли он куда-нибудь. А может, и не должен был узнавать. В конце концов, некоторые сказки должны заканчиваться именно так: когда рассказчик слишком устал, чтобы продолжать, а главный герой наконец-то наелся.