Два предложения, полные ужаса

Большинству старшеклассников нравится называть февраль сезоном исповеди. В конце концов, этому посвящен целый праздник и все такое. Но Инид не может ограничить сезон исповеди каким-то одним месяцем. На данный момент она даже не может ограничить это одним сезоном. Для Инид одно остается неизменным круглый год. Письма с признаниями просто продолжают приходить. Сейчас дошло до того, что Инид даже не удосуживается открыть их сразу, как только получает. Поначалу она всегда опаздывала на занятия, проскальзывая на последнее место в ряду с виноватой улыбкой и лихорадочно хватаясь за папку. К настоящему времени она действует иначе. Огромное количество писем, которые она получила, это… ну, на самом деле это не так уж много, но теперь, когда она учится в предпоследнем классе, она получает их почти каждую неделю. Валентинки, конечно, исключены. Так что клочок бумаги, просунутый в ее шкафчик сквозь щели, никого не удивляет. Инид плюхается на свое место на своем первом занятии за день — по психологии, где лекции кажутся бесконечными. — Привет, — весело приветствует она свою постоянную соседку по сиденью. Уэнсдей смеряет ее невозмутимым взглядом. — Неужели ты никогда не уйдешь? Ну, она говорит, что это место партнера, но это не по ее выбору, уж простите. Ну, по крайней мере, не по выбору Уэнсдей. Инид сделала очень осознанный выбор и продолжает сидеть там. — Нет, — заявляет Инид, и это чистая правда. — Знаешь, если ты действительно хочешь, чтобы я ушла, может быть, тебе стоит перестать так много мне помогать. С записями и прочим. Раздраженно фыркнув, Уэнсдей закатывает глаза. — Ты бы мгновенно потерпела неудачу. Сегодня она на удивление энергична, почти взвинчена, как будто выпила слишком много кофеина. Уэнсдей сказала бы ей, что слишком много кофеина — это оксюморон, но неважно. Инид вытягивается на спинке своего сиденья, вытягивая руки достаточно высоко, чтобы почти закрыть обзор следующему ряду. — Я знаю. Вот почему я продолжаю сидеть здесь с тобой. Профессор закрывает свой ноутбук, и звук заставляет Инид снова обратить внимание. Она быстро роется в сумке в поисках тетради по психологии (оранжевой, в отличие от синей или красной), но натыкается на бумагу из своего шкафчика. — О, точно! — Она улыбается, вытаскивая его, оставляя блокнот совершенно без внимания. — У меня есть еще одно. Хочешь прочитать это вместе? — Когда Уэнсдей хмурится, Инид надувает свои лучшие губы. — Да ладно, я знаю, что тебе нравится поливать дерьмом признания вместе со мной! — Урок начинается, — бормочет Уэнсдей. — Я предлагаю тебе позволить мне выслушать, если ты не хочешь закончить день запятнанной смесью твоей крови и моих синих чернил. Инид не вздыхает вслух, но мысленно тяжело вздыхает. Уэнсдей — это немного… ну, иногда она немного отстранена, но Инид действительно думала, что делает успехи. Но это нормально, ей все равно нравится читать признания самой. Некоторые из них бывают слишком личными, и она иногда чувствует себя неловко из-за того, что подвергает их цинизму Уэнсдей. — Доброе утро, класс… Инид швыряет блокнот на стол, пряча под ним записку с признанием. Она открывает его медленно, осторожно, стараясь не слишком бросаться в глаза. И там всего лишь две строчки: Я презираю необходимость прибегать к написанию одного из этих идиотских признаний. Во-первых, ты мне вообще не должна была нравиться. Инид пристально смотрит на него. Перечитывает его. Ничего. Ни даже подписи, ни времени, ни места, ничего. Только эти две строчки. Они не написаны от руки. Они напечатаны на машинке. При более внимательном рассмотрении чернильных пятен они выглядят как следы от пишущей машинки. Обычно Инид легко отмахивается от признаний. В лучшем случае извиняющаяся улыбка, в худшем — смех и скомканный комок бумаги. Но это… это просто странно. Это так неуместно среди всех других подарков, которые она получила. У кого, блядь, в их старшей школе есть пишущая машинка? Как бы Инид ни старалась, она не может сосредоточиться на лекции целиком, и разрозненные заметки, которые она написала, теряют смысл, когда она пытается их перечитать. Да, ей понадобится так много помощи с этими концепциями. Когда звенит звонок, она бросает на Уэнсдей умоляющий взгляд, и Уэнсдей стонет, как будто уже знает свою судьбу. Инид воспринимает это как «да».

***

Многие из тех, кого Инид отвергает, пишут второе письмо в качестве продолжения. Некоторые из них просят остаться друзьями. Некоторые из них пытаются доказать свою правоту относительно того, почему они заслуживают шанса. Некоторые из них прямо заявляют, что никогда не остановятся. Инид считает, что большинство людей, которые пишут второе письмо, слишком отчаянны, и очень их не любит. Тем не менее, когда примерно две недели спустя, сидя за столом, она замечает тот же шрифт, напечатанный на машинке, на листе чистой белой бумаги, она не может не испытывать некоторого волнения. — Думаю, это для тебя, — говорит ее соседка по сиденью, указывая в неопределенном направлении записки. — Упало со стола из-за ветра. Здесь довольно холодно, не так ли? Инид дергает за рукав своей толстовки. Она перекрашенна в радужный цвет с помощью техники тай-дай, и она украла ее у своей двоюродной сестры, украшенную названием бренда скейтбординга, в котором она никогда не делала покупки. — Да, я думаю, — без энтузиазма отвечает она. Внутренняя сторона ее рукава теплая, мягкая, так что она почти ничего не чувствует. — Спасибо, что положила его обратно. Ее соседка по сиденью слегка кивает, оценивающе нахмурившись. — Ты, конечно, много таких получаешь. — Что я могу сказать? Людям нравится писать мне. — И ты никогда не отвечаешь взаимностью? Инид только пожимает плечами. Они обе знают, что это «нет». Она знаменита тем, что никогда не принимала исповеди. Может быть, именно поэтому так много людей любят пробовать. Они думают, что они будут теми, кто, наконец, взломает код. Что ж, думает Инид, разворачивая простую белую бумагу, все они ошибаются. Этот взрыв цвета, который ты называешь толстовкой, — это зверство. Ты смотрелась бы гораздо лучше в чем-то из моих вещей. Те же самые пятна от пишущей машинки окружают буквы. Когда Инид внимательно смотрит на буквы «и», все они повторяют одни и те же штрихи, как будто автору приходилось быть особенно настойчивым при нажатии на эти клавиши. На мгновение Инид пытается представить себе кого-то, кто стучит на пишущей машинке у серого окна и пишет небольшие отрывки, посвященные ей. Она снова бросает взгляд на простую на вид бумагу в своих руках. Это странно, это точно, но эй, Инид на самом деле не возражает против странностей. Мысленный образ возвращается, сильнее, чем когда-либо. Это письмо явно было написано сегодня или сохранено на сегодня, потому что большинство ее свитеров не такие яркие. Она признает, что радужная окраска — немного перебор, но это удобно. Инид задается вопросом, думал ли автор этой заметки о том, чтобы она надела именно этот свитер, или о том, чтобы подарить ей один из своих свитеров. Инид поспешно убирает записку, когда работа попадает на ее стол. Но вместо того, чтобы положить ее рюкзак, она кладет ее в карман своей толстовки. Может быть, завтра она снова наденет ее. — Это было быстро, — бормочет себе под нос ее соседка по сиденью. — Настолько плохо? — Нет, — говорит Инид и обнаруживает, что после того, как она это говорит, это звучит правдиво. — Нет, это было одно из лучших писем, что я когда-либо получала. Она поднимает брови, но больше ничего не спрашивает. Инид задается вопросом, чем оно отличается от других. Обычно письма льстят всему, что она делает, или же в них содержатся оправдания чувствам человека. Но это письмо не имеет ничего общего с лестью. В этом письме ничего не говорится о чувствах. Это письмо, похоже, ничего от нее не хочет. Каждое письмо, которое она получает, кажется боязливым. Боится отказа, боится неудачи, боится подойти к ней лично. Это как пощечина прямо в лицо. Только Инид все еще шатается и не может точно сказать, кто дал ей пощечину.

***

Третье письмо почти неслыханно, и если есть еще что-то, кроме этого, Инид выбрасывает их сразу, не взглянув. Мол, серьезно, смирись с этим. Она явно слишком зациклена, и ей следует двигаться дальше. Но когда на столе, за которым она обычно обедает, появляется третий простой белый лист бумаги с надписью от пишущей машинки, она берет его с легкой улыбкой и без всяких раздумий. Йоко приподнимает бровь и плюхается на сиденье напротив нее. — Итак, что бы это могло быть? Инид виновато поднимает взгляд от своей тарелки с макаронами и сыром. — Что? — Не разговаривай с едой во рту, — фыркает Йоко. — Это так… фу. — Я даже ничего не жевала! — Инид протестует, но они обе улыбаются. Она вытаскивает бумагу, смотрит на нее, чтобы убедиться, что это те же самые буквы, что и на машинке, что, к счастью для нее, так и есть. — Все как обычно, — говорит она. — Знаешь же. Йоко бросает на нее строгий взгляд и берет вилку. — Письмо с признанием. Инид кивает. Йоко ест свой кусочек жареного риса с яйцом, как будто это лягушка, и она — скальпель в руках двенадцатилетнего ребенка, пытающегося препарировать его с точностью. Аякс сзади хлопает ее по плечу, и Инид разворачивается, чтобы стукнуть его кулаком, который превращается в щегольство. Он садится на сиденье рядом с ней. — Ты снова ешь вегетарианскую еду, — указывает он, указывая на макароны с сыром. Инид опускает взгляд на свою тарелку. У нее есть макароны с сыром, салат и необычная хурма, которую Уэнсдей вручила ей сегодня утром без каких-либо объяснений, кроме заверения, что она не отравлена. — И что с того? — спрашивает она, может быть, немного резко. Аякс пожимает плечами. — Ничего, — говорит он. — Просто наблюдение. Йоко резко кивает ему, одновременно одобряя и угрожая. Под ее пристальным взглядом Аякс слегка отодвигается, что вполне объяснимо. Йоко очень страшна. Даже когда она не собирается ничего делать. Она просто существует. Аякс спешит взглянуть на что-нибудь еще и обнаруживает в руках Инид наполовину развернутое письмо. — Так ты собираешься это читать или как? — Э-э-э, — смеется Инид, в нее, несомненно, закрадывается немного нервозности. — Да. Очевидно. Как и в случае с другими, оно не очень длинное. На самом деле, выглядит еще короче. Инид проверяет, что никто не смотрит ей через плечо (в основном Аякс), а затем читает его про себя. Знаешь, твое имя, написанное задом наперед, означает «дайн». Держу пари, это потому, что у тебя был бы феноменальный вкус. Инид сворачивает ее быстрее, чем успевает моргнуть. Однако смысл не пропал, она знает. Это прямо здесь. Вся эта непристойность прячется у всех на виду. Хотя почему-то это не кажется странным. Это немного странное чувство, но это как раз то количество неопределенности, которое позволяет Инид не чувствовать себя напуганной. Напротив, ее лицо внезапно становится теплее. Бля. Неужели эти глупые признания начинают на нее действовать? Она становится мягкой? — Тебе там хорошо, Инид? Инид вырывается из своих мыслей и видит Ксавье с беспокойством в глазах и курткой, перекинутой через плечо. Его волосы снова растрепаны, а на большом пальце пятно синей краски, на которое она не указывает. Он всегда опаздывает на обед, по крайней мере, немного. Аякс всегда говорит, что это потому, что Ксавье любит их не так сильно, как свое искусство. — Я в порядке, — быстро говорит она. — Как продвигается признание? — Спрашивает Йоко. — Я прочитала. Это… э-э-э… Думаю, все было в порядке. Йоко приподнимает солнцезащитные очки, чтобы Инид могла видеть, когда она закатывает глаза. — Подробности, — настаивает она. К своему полному отчаянию, Инид чувствует, как у нее горят щеки. — Я не знаю. Она делает большой-большой глоток воды, а когда она заканчивается, берет хурму и решительно откусывает ее. — Давай, — скулит Йоко, испуская тяжелый фальшивый вздох. — Я так мало прошу от тебя, Инид, и все же ты отказываешься от этого. Все, чего я хочу, это насладиться чудесной драмой вашей совместной жизни. Ксавье бросает на Аякса взгляд поверх головы Йоко, затем тычет большим пальцем через плечо. Инид наклоняется, чтобы попытаться разглядеть, из-за чего они поднимают такой шум. Но, к ужасу Инид (ладно, легкое отчаяние, очень легкое), Йоко оборачивается и узнает первой. — Уэнсдей! — Йоко звонит с нескрываемым ликованием. — Уэнсдей, иди сюда! Уэнсдей приподнимает одну бровь, но соглашается. Она отказывается садиться, вместо этого зловеще стоя во главе их стола. — Чего ты хочешь? — Инид не хочет рассказывать нам о последнем признании, которое она получила. — И вы подозреваете, что я обладаю невероятной силой убеждения? — Уэнсдей усмехается. — Это не мое дело. Разве Инид все равно не презирает их всех? — бормочет она почти вполголоса. Йоко только ухмыляется. — Только не в таком виде, — говорит она. Инид открывает рот, чтобы возразить, но потом понимает, что Йоко указывает на ее лицо, и, черт, если ее лицо так горит, оно должно быть ярко-красным в придачу. Инид запихивает сложенный листок бумаги под стол так быстро, как только может. Глаза Уэнсдей расширяются, когда она видит это. — Интересно, — бормочет она. — Что такое? — Говорит Инид, немного дрожа. — Ничего интересного. Это, пожалуй, самый обычный день в моей жизни. Кстати, эта хурма очень вкусная. Где ты вообще берёшь хурму? Является ли она осенними плодом? Растет ли в садах? У твоей семьи есть фруктовый сад? Уэнсдей кладет руку ей на плечо, и мозг Инид замедляется настолько, что она успокаивается. — Мой брат любит их, — тихо говорит она, — поэтому у нас на заднем дворе есть дерево. Я заметила, что ты никогда не ешь свежих фруктов. Я исправляю это. Инид кивает. Она откусывает еще кусочек хурмы, чтобы скрыть румянец. — Спасибо. Уэнсдей смотрит на нее так, словно понимает, что благодарность распространяется не только на фрукты. Ее рука по-прежнему приятно лежит на плече Инид. — Я принесу тебе еще в другой раз, — говорит она. Затем она ухмыляется. — Она на вкус… феноменальна, ты не находишь? Инид крепче сжимает бумагу под столом. Эти слова запечатлелись у нее в голове, и она сомневается, что они испарятся в ближайшее время. Любой прогресс, которого она могла бы добиться в борьбе с румянцем, полностью исчез. — Увидимся завтра. С этими словами пальцы Уэнсдей в небольшом танце отрываются от ее плеча, и она исчезает. Инид смотрит ей вслед. В один момент она там, а в следующий уже затерялась в толпе. Инид еще долго смотрит в коридор, даже после того, как теряет Уэнсдей из виду. — Ну, — деловито говорит Йоко, — это вообще не сработало. Инид смеется и засовывает листок в карман джинсов. — На самом деле ничего особенного, — говорит она. — А теперь давай, я знаю, ты хочешь рассказать мне о последней журналистской драме. Йоко усмехается. — У меня есть для тебя история.

***

Письма продолжают появляться. Инид получает их несколько раз в неделю. Время от времени она получает и регулярные признания, но все они бледнеют по сравнению с язвительными двухстрочками, написанными на простой белой бумаге чернилами для пишущей машинки. Но самое худшее — это не письма. Объективно говоря, все они прекрасны, даже если некоторые из них вызывают у нее такие чувства, что она краснеет. Самое худшее — это не то, с каким нетерпением она их ждет. Нет, хуже всего то, что Инид начинает пытаться найти автора. Единственная пишущая машинка в школе стоит в кабинете журналистики. И вот однажды Инид отправляется туда после школы, готовая подтвердить свои подозрения. Конечно же, когда она входит, в задней комнате кто-то сидит за пишущей машинкой. Она старается подойти тихо, стараясь не потревожить их, а затем приветствует небрежным: — Привет. Человек за пишущей машинкой подпрыгивает. — Что случилось? — Спрашивает Инид, практически подпрыгивая на ногах. Она не осмеливается украдкой взглянуть на то, что они печатают, вместо этого смотрит на лицо. Это Тайлер Галпин. Инид недоверчиво смотрит на него. — Что ты здесь делаешь? — Я… Я занимаюсь журналистикой? — спрашивает он, хотя это звучит очень неуверенно. — Вроде того? Я, э-э, я состою в клубе литературных журналов, и мне сказали, что я могу использовать пишущую машинку, чтобы написать кое-что личное для журнала. Бинго. Инид наклоняется ближе. — О? Какого рода личные вещи? — Эм… — Тайлер становится прямо перед пишущей машинкой. — Это не имеет большого значения. Очень подозрительно. Как бы Инид не хотелось это признавать, это именно тот тип поведения, которого она ожидала. Но на самом деле? Тайлер? У нее так давно не было с ним занятий. Со времен алгебры на первом курсе. Что-то не совсем сходится. Действуя чисто инстинктивно, Инид поворачивает голову, чтобы мельком увидеть бумагу, на которой он печатает. У нее нет возможности что-либо прочесть, но одна деталь достаточно ясна. Это намного больше, чем две строки. На самом деле у него есть несколько готовых страниц, исписанных машинописью, лежащих рядом с пишущей машинкой. Инид выдыхает, чувствуя себя как-то легче и тяжелее одновременно. С одной стороны, Тайлер не ее исповедник. С другой стороны, она вернулась к тому, с чего начала: к исходной точке, без каких-либо зацепок. — Эй, — говорит Тайлер, хотя это не обвинение, скорее вопрос. — На самом деле, что привело тебя сюда? Тебе тоже нужно пользоваться пишущей машинкой? Э-э, извини, если я стою у тебя на пути. — Нет, все в порядке, — быстро говорит она. И тут мне приходит в голову идея. — Эй, ты случайно не знаешь, кто еще пользуется этой пишущей машинкой? Я ищу кого-то, кто что-то пишет. Тайлер вопросительно смотрит на нее. — Какого рода вещи? — С помощью пишущей машинки, — отвечает Инид. Это не работает. Он по-прежнему выглядит крайне скептически. Инид вздыхает и достает одно из писем. — Они всегда состоят из двух строк. Маленькие пятнышки на букве «и». Тайлер указывает на одну из своих законченных страниц. В первом слове на странице есть строчная буква «и», и на ней нет никаких пятен. — Похоже, ты не меня ищешь, — говорит он. — Но, я… эм, я думаю, что знаю, кто это написал. Глаза Инид распахиваются. — Неужели? — Но я не могу тебе сказать, — добавляет он, и она чувствует, что сдается. — Тебе придется разобраться в этом самой. Я думаю, это то, чего они хотели бы. — Он улыбается про себя. — Да, я думаю, это похоже на головоломку. Ты достаточно скоро поймешь намеки. — Ну, — Инид поднимает свой рюкзак с пола, кладет письмо обратно в передний карман вместе со всеми остальными. — В любом случае, спасибо. — Желаю удачи! — Кричит Тайлер, когда она закрывает дверь. Щелчок закрывающейся двери звучит очень убедительно. Инид не только вернулась на круги своя, но и почти в забилась в квадрат. Журналистская пишущая машинка была исключена. Теперь главный вопрос в том, кому, черт возьми, принадлежит их собственная пишущая машинка? И почему они до сих пор ничего прямо не сказали?

***

Инид так расстроена своим отсутствием прогресса, что на этот раз она действительно пришла вовремя на первый урок психологии. Никого не удивляет, что Уэнсдей уже там, на своем самоназначенном месте в конце ряда. Инид с улыбкой садится на сиденье рядом с ней. — Привет, — говорит она. Уэнсдей хмурится. — Ты сегодня рано. — Я не завтракала, — признается Инид. — Но обычно я этого не делаю, — добавляет она, замечая изгиб бровей Уэнсдей, который опасно близок к беспокойству. — Я хотела, чтобы это было частью твоего обеда, но… — Уэнсдей роется в своей сумке, среди черных папок и белых папок, пока из ее коробки для завтрака не появляется оранжевая вспышка. — Это прекрасно подойдет в качестве завтрака. Она достает хурму. Но это не просто хурма. Уэнсдей также предлагает к ней упакованное печенье «мадлен». Инид сияет. — Это мои любимые, — признается она, беря их без колебаний. — Спасибо. — Это еще не все, — говорит Уэнсдей. Затем она снимает свою собственную черную толстовку на молнии большого размера с логотипом дракона на спине. Она протягивает его Инид. — Держи. Инид пристально смотрит на нее. — Я в порядке. — Она дергает за ткань своей собственной толстовки. Это та самая радужной расцветки, которую она украла у своей двоюродной сестры. — Совершенно теплая. Видишь? — Проблема не в тепле. — Уэнсдей морщит нос, глядя на логотип в углу толстовки. — Разве тебе никто не говорил, что толстовка с капюшоном — это зверство? — Что, теперь ты просто отдашь мне свою? Уэнсдей кивает, как будто это так просто. Инид не может с этим поспорить, поэтому просто откусывает кусочек хурмы. Это очень вкусно. Точно так же, как Уэнсдей сказала за обедом, она… Погодите. Они феноменальны. Ее куртка — это мерзость. Ни за что, блядь. — Уэнсдей, — говорит она, стараясь говорить как можно более непринужденно, — у тебя случайно нет дома пишущей машинки? — Есть, — отвечает Уэнсдей так же небрежно. — У меня ежедневный час письма. В последнее время я много писала. Не только мой роман, но и более мелкие фрагменты. Инид смеется. Не легкое хихиканье, а полное недоверия фырканье. В этом нет никакого смысла, но чем больше она думает об этом, тем логичнее это становится. Конечно, это Уэнсдей, оставляющая ей письма, которые скрашивают ее день. Конечно, это Уэнсдей, превращающая то, на что Инид всегда жалуется, в то, чего она с нетерпением ждет. Конечно, это Уэнсдей, заботящаяся о ней, даже когда ее нет рядом. — Твоя пишущая машинка, — осторожно говорит Инид, — она смазывает буквы «и», не так ли? Уэнсдей кивает. — К сожалению. Инид смотрит на нее, пытаясь увидеть что-то другое, что-то, что изменилось теперь, когда Инид знает, что она автор этих писем. Но Уэнсдей выглядит так же. Она всегда была хорошенькой. Она всегда была тайно доброй. Она всегда была девушкой мечты Инид. Письма ничего из этого не изменили. Они только сделали все еще хуже. — Это что, нарушение условий сделки? — Спрашивает Уэнсдей, вероятно, пытаясь держаться отчужденно, но ее глаза выдают ее беспокойство. Инид точно знает, о чем она на самом деле просит. — Вовсе нет, — говорит Инид, ухмыляясь. — На самом деле, дай мне секунду. Уэнсдей поднимает бровь. Инид вытаскивает листок из блокнота, отрывая нижний уголок. Затем она достает ручку и нацарапывает на ней несколько слов: Твоя пишущая машинка всегда добавляет дополнительную букву «И», когда ты что-то печатаешь. Может быть, тебе тоже стоит добавить в свою жизнь лишнюю букву «И»? Инид дважды складывает бумагу пополам и протягивает ей. Выражение лица Уэнсдей меняется с озабоченного на смущенное, а затем на удивленное, по мере того как ее глаза перемещаются вперед. — Инид, — говорит она. Она бросает взгляд на Уэнсдей, и нервозность скручивается у нее в животе. — Да? Уэнсдей закрывает бумагу с совершенно незнакомым выражением в глазах, каким-то странно теплым. — Это что, предложение? — Может быть, вроде того, — бормочет Инид, немного виновато улыбаясь. — Ты хочешь принять приглашение? Уэнсдей наклоняет голову, затем улыбается. Незнакомый взгляд в ее глазах наконец-то врезается в память Инид, когда ее губы приподнимаются. Это притяжение. Это чертова влюбленность. — Да, — говорит она. — Да, я принимаю.