Журавль в руках

Есть что-то особенно пленительное в том, чтобы делить одно имя с предметом своей любви. Чтобы возгласы «Филипп!» — то бесстыдно-громкие, то тихие, поистине интимные — эхом раздавались во мраке спальни. И есть горькая насмешка судьбы в том, чтобы самая любовь эта оставалась неразделëнной. Принц щедр — в этом суть его натуры. Он без счëта расточает ливры и луидоры, приводя в ужас брата и мать. На его знаменитых приёмах вина льются рекой, заставляя вспомнить о древних вакханалиях. И в делах любовных он так же щедр — искренне убеждённый, что его пыла хватит на всех. Щедрость принца была одной из черт, что пленили его тёзку. И она же даёт тому немало поводов для душевных терзаний. Однако он вылепливает из своих губ привычную учтивую улыбку — принцу не нравятся кислые лица. И охотно носит маску отъявленного сластолюбца, притворяясь, будто делить предмет своей любви с другими для него — подлинное наслаждение, а не досадная необходимость. В конце концов, ложью и лукавством при дворе никого не удивишь. Шевалье знает, что принц считает ревность неутончённым чувством, и не досаждает ему ею. Он давно привык к ощущению, что возлюбленный от него бесконечно далеко, как бы близко тот ни находился. Привык начинать тосковать по нему, ещё не расставшись. Но упорно убеждает сам себя: это лучше, чем потерять его. Удивительно, что шевалье, столь озабоченный вопросами чести, готов напрочь забыть о ней рядом с принцем. Ко двору прибывает Рене — она образованна, прекрасно разбирается в искусстве, весьма хороша собой… Она могла бы с лёгкостью заполучить любой трофей — хоть бы даже и самого короля, — но, как назло, в качестве мишени своих чар решает избрать именно принца. Шевалье поначалу даже относится к Рене как к товарке по несчастью — разве легко устоять перед его обаянием! Порой между светскими разговорами и оммажами на греческую мифологию нет-нет да и проскользнёт откровенное признание — то, что он не решился бы озвучить самому принцу. Но всё чаще шевалье замечает, что общение последнего с Рене явно выходит за рамки обычных куртуазных бесед. Они разговаривают так, словно их связывает нечто общее, тайное, недоступное всем прочим. Шевалье всегда пребывал в полнейшей уверенности, что знает принца лучше, чем кто бы то ни было другой, знает, что тот не столь легкомысленен, каким пытается казаться, но теперь… Чёрт возьми, да Рене же попросту крадёт его у него, и дело далеко не в постельных утехах! И всё же шевалье не остаётся ничего другого, кроме как проглотить эту обиду и продолжать делать вид, что всё идёт своим чередом. В том, чтобы быть с посторонней девушкой — да к тому же соперницей — честнее, чем с самым дорогим человеком, также есть злая ирония.