Заброшенный дом.

Снег колол мне лицо. Сквозь толстые чёрные ресницы я увидел деревянную избу. Она была заброшена, в окне не горел свет, дверь была распахнута и ходила ходуном от воющего ветра, скрипела и кашляла. Не сомневаясь ни секунды, я вошёл в эту дверь. На удивление, как только я закрыл её, в доме образовалась тишина. По комнате ходил мороз, и снег, что надуло сюда с улицы, забрал себе тот, что осыпался с моих меховых ботинок. Я прокашлялся и не стал раздеваться. Прошёл внутрь. Вся мебель стояла на своих местах. Кухонный стол был грязен после пролитой на него медовухи. Свеча, что стояла на нём, уже совсем забыла, что она свеча и должна гореть, воск затвердел на холоде. Я достал спички и поднёс огонь к фитилю. Кухню боязно заполнил тусклый оранжевый свет. Из-за печи взял несколько поленьев и закинул в печь. Подпалил хворостинку от другой спички и забросил в топку. Теперь в доме должно потеплеть. Я решил как в давничные времена поужинать в свете свечи. Гречка лежала в бочке за занавеской, а кастрюля стояла на полке. Котелок был весь грязный, к стенкам его прилипла крупа, и даже непонятно было, что это за крупа, но, кажется, должна быть пшеном. Я сходил на улицу, взял добротный комок снега, вернулся и закинул в посудину вместе с гречкой. Поставил на печь. Сам сел на шатающийся стул, одну ножку которого сгрыз Барсик. За окном всё так же не было видно ничего, кроме метели и дрожащего отражения свечи: школу напротив давно снесли. Где-то под половицей зашкреблась мышь, пробежала к стенке и затихла. Греется, серая. Мы с тобой заменяли доски как раз перед летом. Тогда было сухо, тепло, даже чувствовалось, как солнце трепет мою бороду. А недавно я поймал на себе блоху. Юркая, паразитка. Кусучая! Но я всё равно не буду бриться. Не хочу. Помню, как в молодости я сидел над тазом с водой, а ты меня брила. Всегда делала это аккуратно, но так ловко. Ни единого пореза за сотни раз. А потом мы купили зеркало. В это зеркало ты, нагнувшись, смотрела на себя в новом летнем платье, крутилась вкруг него, кривлялась. А я боялся прикоснуться к тебе, вдруг ещё, боже упаси, потревожу ту хрустальную изящность. Но ты всегда кидалась мне на плечи, заметив, что я тайком за тобой наблюдаю. А ещё мне нравилась твоя лисья шапка. В дверь кто-то с силой постучал, потом ещё треснул, а следом начал чуть ли не выламывать калитку. Я решил не впускать его: это был мороз. Дом немного нагрелся от печи, и теперь со рта не выходил пар. Но я всё равно решил не раздеваться. Пальто у меня меховое, плотное. Сам выбрал, когда мы в город ездили. Ты, помнится, упрекала меня за его цену, но, Дуська, оно такое хорошее! Ты ведь сама выбегала в нём по зиме! Знаешь, что хорошее, а всё равно упрекала. Разве нужен бы я тебе был больной и хворой? А так вон, по сих пор хожу, не мёрзну, а сколько лет прошло. То ли дело твои побрякушки. Я, конечно, был дюже рад, что у меня такая жена красавица, но вот они-то точно дорогие! И толку от них никакого не было, красота да и только. Ни согреют, ни прокормлют. А я ни слова не говорил. Дуська ты моя, Дуська. А как мы Барсика завели, та ещё история! Пёс ведь иностранный, импортный, получается! Градские ездили к Дитрихштейнам в Германию, привезли гостинцев, Николай себе баварскую охотничью взял. Суку. Спустя три месяца не уследил, и у Герды щенки родились. Ну, одного нам и отдали, Барсика. Такой, скот, резвый был, своенравный. Только тебя он и слушался. Да и охотник с него никудышный был. Так что ни к чёрту мне он сдался. Жил да жил. Только и было от него, что головная боль. Но ты его любила, потому оставили. Я взглянул в кастрюлю, гречка уже кипела, но разварилась недостаточно. Старое пшено открепилось от стенок и плавало теперь с коричневыми зёрнами. Я почувствовал усталость. Снял кастрюлю с печи накрыл и оставил на столе. Свечу задул. Комната была пуста. Древний платяной шкаф, полки с древними книгами, авторы которых уже много лет, как помёрли, скрипучая кровать, пыльное зеркало, уже больше похожее на поднос. В нём давно уже отражается голая стена. И никого в красивом летнем платье. Я прилёг. Бельё совсем отсырело, пропахло плесенью, промёрзло, но, кажется, всё ещё хранило теплоту совместных ночей. В стекло бились белые мухи, ищущие ночлег. Редкий свист ветра подзывал к себе мышей и крыс. А я лежал в постели с закрытыми глазами. Кажется, Дуська, мы остались совсем одни. На дворе уж Рождество, а в этот дом никто не заглянет. Он теперь стал заброшен без твоих босых ног, молочного запаха, звонкого смеха, глупых перебранок, вечерней медовухи, крепких трав, изящного стана, толстых романов при свече, леденящих легенд о вампирах, затяжных песен, наваристого борща, да пускай того же Барсика! Без твоих овсяных волос и юной улыбки. Теперь, когда ты перебралась под землю за хутором, я также последовал за тобой. А пока пережду метель в этом заброшенном доме. Отужинаю и пойду к тебе встречать Рождество. Обязательно возьму твои дорогие побрякушки. 16.01.2023