Запрети мне ходить в редане

Жесткий февральский снег валит в лицо. Чуя вспоминает все прошедшие феврали, и почему-то каждый из них состоит из полного пиздеца. И парень каждый раз убеждает себя: все пройдет, это слухи, ну что вы, что вы. Но это нихера не работает.       «Не мы такие — жизнь такая» — в голове мелькают цитаты из далекого 2016. Ох, какой чудесный был год: Накахаре всего девятнадцать, и он только перебрался в Россию из Японии. Конечно, ведь «В России живут самые красивые девушки!», ведь «Русские традиции так прекрасны!», ведь «Россия — страна возможностей!»       Все это — правда чистой воды, только с небольшими нюансами. Никто не уточнял, что иные русские барышни красивы лишь после ста грамм водки. Традиции подразумевают под собой окунание в прорубь в минус сорок, сжигание страшного чучела и возгласы «Христос-Воскрес» с дарением кулича, символизирующего такие вещи, после которых есть совсем не хочется. А из возможностей в этой стране только получение пиздюлей.       Эх, сказать бы это все его уже покойным родителям, бывшим фанатикам русской культуры. Именно они сослали его сюда на обучение. Поживи, мол, связей набери, посмотри страну великую. Может, полюбишь да и жизнь там свою устроишь.       И Чуя полюбил. Одурманенный, ошарашенный размером, природой и народом России-матушки студент по обмену влюбился, почувствовал родство. Он не особо скорешился со сверстниками, но как же ему нравились пейзажи и атмосфера. Стоит ли говорить, что Накахара все готов был отдать, дабы пожить в старой хрущевке? Еще такой молодой, такой оптимистичный. Кипящий наставлениями родителей. С легким акцентом, с надеждами на успешное будущее. Чуе было девятнадцать, он любил, и его будто бы любили в ответ. Россия, такая властная, горячая, тщедушная, еще не успела вонзить в него свои кровавые зубы менталитета и правительства. Не подсадила на наркотики, не увязала в первую драку, не сломала.       Но сейчас Чуе двадцать пять, и его сердце разбито. Ровно через год их немного странной, но явно взаимной русской любви страна все-таки показала себя настоящую. Ввела резко, зимой, в феврале. Подговорила буран, чтобы парень не видел дальше кончика носа, загипнотизировала людей, заткнула всех. Всех, кроме той шайки настоящих бродячих собак, даже издалека не похожих на людей, которые избили его. Накинулись впятером, мутузили, смеялись, снимали. Он хотел дать отпор, он мог дать отпор. Но Накахара не верил. Он не верил, что горячо любимая страна, ставшая ему Родиной, способна на такое. Что она просто вытряхнет из него все силы, кинет на сугроб, посмеется вместе с гопарями и уйдет. Уйдет, оставив в глубине души лишь осколки льда, кровоточащие раны и февраль.       Тогда Чуя понял, его никогда не любили. Россия с самого начала не приняла его. Она, коварная и хитрая, заманила к себе в объятия, затуманила взгляд красотами, а потом воткнула нож в спину. Парень разозлился на всех. На Россию. Он отчислился из университета на следующий день, начал пить, курить и всячески непотребствовать. Он ненавидел всю Русь до дрожи в пальцах, ровняющих очередную белую дорогу, до подкашивающихся от усталости колен, до выстрелов из пистолета.       И тогда его жизнь заиграла новыми красками. Накахаре открылась та Россия, которую все видят и проживают ежедневно. Она ему так не понравилась, так осточертела, но… Не может он вернуться. Да и здесь жизнь кажется все равно лучше, чем в правильной Японии. Чуя по натуре бунтарь, так что выбор его стал окончательным.

***

Больше России Накахара ненавидит только февраль того года, когда его избили и надругались. Постепенно этот день перекочевывал с ним в каждую новую зиму, поэтому парень уже сам готов весь месяц полностью на календарях черным крестом перечеркнуть.       Какой ужас, что именно сейчас идет эта блядская пора. Как только началась очередная суета, Чуя даже не поверил и усмехнулся. Но что сейчас?..       А сейчас он прячет свои рыжие пряди под шапку-бини, накидывает черную косуху на плечи, зашнуровывает массивные берцы, в которые заправлены потрепанные жизнью джинсы, прихватывает биту и выходит на морозную улицу. Ветер несет в себе мелкие кристаллики снежинок, царапающих лицо. Чуя вздыхает, осматривается и начинает постепенно идти, со временем ускоряясь. Он ступает четко и резко, как рысь.       Редан и здравые — очередные преступные группировки, которые, возможно, распадутся уже через пару месяцев. Но Накахаре плевать. Он хочет крови. Он хочет унижать, хочет поиздеваться, как когда-то сделали с ним. Поэтому, он, скорее просто забавы ради, присоединился к здравым, идеологию которых, честно, вообще не понимал. Но они делали все, чего парню не хватало, и выбор не заставил долго ждать. Сейчас Накахара идет на очередную стрелу, которую ему и его кентам забили малолетние дети, и вряд-ли даже двадцать есть. Но Чуе плевать на все нормы морали, он, как хищный зверь, будет мстить… — Здорова, — выныривает кто-то из сумрака затемненной улицы. Склоняется тихо, подкрадывается по-крысьи. Негромко шмыгает, отчего Чуя вскрикивает и отскакивает в сторону, сжимая биту в руке. — Блять, Достоевский! Сукин ты сын, еще раз вот так незаметно подойдешь — без головы останешься. — Сорян, — кидает появившийся парень куда-то в пустоту, не вкладывая особого смысла. — Ну ты как, готов? — Ага, а как же! — Чуя усмехается и перекладывает из руки в руку биту, а после закидывает ее на плечо. — Давненько я кровушки детской не проливал. — Твою мать, вот сколько знакомы мы, ни разу ни у кого таких садистских наклонностей не встречал. — Достоевский смотрит на него из-под шапки-ушанки, под которой тоже скрываются пряди волос, но знает об этом только его товарищ. — Ты, откуда взялся такой, а, рыжий-конопатый? — Откуда надо — оттуда и взялся. — Накахара встает перед Достоевским и перегораживает ему путь. хватает за ворот торчащей рубахи и притягивает к своему лицу. Шипит ему ненавистным голосом. — Не смей меня так называть, Федька. Я тебя ударю и не постыжусь ничего. Ты меня знаешь. — Ручки убрал свои, — Федор перехватывает его запястья своими сильными руками. Он, ни капли не напуганный и даже не рассерженный, тоже склоняется и, смотря в голубизну глаз, произносит. — В том-то и дело, что я тебя знаю. Я пуганный уже, так что не пытайся, Чуйка. Не забывай, кто тебя из того периода вытащил. — Да, ладно, че ты, — парень и поднимает руки вверх в примирительном жесте. — Ладно, потопали дальше, нам силушки еще на этих нефоров приберечь надо. — Ага, силушки прям богатырской. Тебе уже третий десяток идет, и вот совсем заняться больше нечем, кроме как обиженных жизнью подростков калечить? — Федь, тебе самому двадцать четыре. И помни, я тебя на узелочек не привязываю и за собой не тащу. — Ой, да хрен с тобой! — Никогда не понимал этих русских выражений.

***

Стрела была забита за гаражами какой-то неприметной улицы, название которой уже стерлось со всех номерных знаков. И вот, сейчас за одним из домов облупленной хрущевки, собрался десяток людей, настроенных друг против друга.Они смотрят с такой ненавистью, с которой русский на французов да немцев не глядит. Шумная метель запутывает и оглушает. — Ну что, паучки, пососать хотите? — кричит Чуя с издевкой, постукивая своим оружьем. — Только после вас, старперы! — кричит кто-то, стоящий впереди. Но лицо его не видать из-за нависшей челки, черно-белого шарфа и зимней погодки. — А ты, я смотрю, самый смелый из этих пидорков? — Накахару устроила такая резвость от противоположной стороны. Он делает шаг вперед. — А ты, дядь, запал, что-ли? — Этот юнец играет с огнем, и, боже, как же Чую это заводит. Он прикусывает губу от ухмылки. В один миг подлетает к парню, заглядывает в лицо и все равно не может его разглядеть. Юноша оказывается намного выше, поэтому разглядеть удается лишь его ухмылку, похожую на оскал.       Чуя не выдерживает и подтягивает выскочку к себе, заведя биту ему за талию. Тот наклоняется, и парень успевает вмазать ему пощечину. За спинами раздается задорное улюлюканье и перешептывание. Ладонь немного пульсирует от резкого прикосновения к такой нежной коже. Постепенно рука сжимается в кулак, острые костяшки краснеют на морозе. Однако, этот засранец тоже не промах: он наклоняется и приседает чуть ли не на корточки, еще больше издеваясь над Чуей. Легонько, почти игриво ударяет под дых.       После обмена «любезностями» начинается настоящее месиво: толпа практически одновременно кидается мутузить друг друга без разбора. Некоторые врываются в самый центр и растаскивают всех своими причиндалами, некоторые сливаются сразу же. Белый снег постепенно смешивается с грязной кровью. Одежда слетает и разрывается. Гул стоит жуткий: кто-то смеется, кто-ревет, а кто-то задыхается. Воздух пропитывается враждой, наполняет легкие, просачивается в вены адреналином и выплескивается на окружающих. Голову кружит от количества эмоций и мордобоя.       Чуя хватает паренька за горло. Он видит, как на его лбу проступают царапины, и кровь из них медленно стекает по лицу вместе с потом. Накахара резко окунает его в снег и садится сверху. Заламывает руку, заставляя того выгнуться и простонать. Переворачивает на спину, ударяет кулаком в скулу.       Но и мальчишка не промах. Он хватает Чую за черную кожанку и, удерживаясь таким образом, с хрипом поднимается. Теперь он хочет толкнуть на снег, но его рука вновь перехвачена. — Не дорос еще. — Чуя посмеивается. — Ха, и это ты мне говоришь, полторашка?! — Парень хочет съязвить, но его тут же хватают за шиворот и поднимают со снега.       Накахара испепеляет взглядом. Он сглатывает и продолжает сжимать куртку парнишки, не сводя с него глаз. Его челка вымокла и теперь липнет ко лбу, так что наконец открылся вид на его глаза. Они были черными, как бездна. Смотрели прямо в душу, и читалась в них такая небрежность, такая саркастичность, что вопрос о наличии совести у молодого человека отпадал. Даже сейчас, когда чужая рука сжимает его горло, все лицо покрыто каплями крови, он смеется. Издевается над Чуей. И это ужасно выводит из себя. — Твое имя. — Накахара шипит сквозь зубы. Его напряжение, кажется, передается по цепи всем в округе, потому что от его агрессивной ауры затихли даже самые бойкие. — Назови мне свое имя, щенок. — Дазай Осаму. И Чую прошибло током. Он выпустил воздух от удивления, его глаза на секунду распахнулись, а зло на лице сменилось непониманием. Японец. Судя по Имени-Фамилии, этот шкет его сородич. В голове сразу всплыли воспоминания о друзьях детства, о небольшом деревянном домике, о теплом футоне и о… Маме с папой. Чуя рассеянным взглядом бродит по лицу Дазая. И теперь он видит все, о чем давно позабыл. Эти черты лица, гладкая кожа, темные глаза… Он настоящий азиат.       Но парень все еще старается не подавать виду. Он покрепче сжимает кулак и, видя, что парень уже зажмуривается, резко отпускает его, толкая в сугроб. Чуя смотрит на Дазая сверху вниз и небрежно пинает его ногой. — Гниль. — выдает так тихо, чтобы услышал только его оппонент. — Я ухожу, вы как хотите.       Резкими шагами он покидает поле боя. Он слышит, как за ним увязывается пара человек, но Чуя ловкий, поэтому, сманеврировав через пару домов, он уже благополучно оказывается в гордом одиночестве. Убедившись, что рядом никого нет, парень опускается на заснеженную лавочку. Он стирает остатки крови и обхватывает голову двумя руками, тяжело вздохнув.       День выдался тяжелый. Обычно, Накахара полон сил после таких потасовок, но сейчас его и правда выпотрошили. И еще эти воспоминания… Ему очень плохо. Чуя почему-то резко почувствовал вину перед родителями. Семь лет не чувствовал, но стоило только появиться какому-то нефору-японцу, как тут де приспичило. Нет, парень уже и правда давно не был в родной стране, но… как-то не хочется. Япония для Чуи — это его старая жизнь, полная амбиций, любви и наивности. Сейчас его все — Россия, которая не только сделала из него кусок агрессивного дерьма, но и благополучно помогает поддерживать этот образ.       Господи, Достоевский, как же тебя не хватает. Этот удивительный парень, с которым Чуя познакомился на первом курсе, имел необъяснимую способность появляться и уходить в самый неожиданный момент. Прямо сейчас он мог оказаться рядом, где-нибудь на дереве, лежа на снегу или вообще в полете… — Чего грустишь? — Блять! — этот томный голос пугает Накахару уже второй раз. Он поворачивает голову и видит сидящего рядом Федора, мирно потягивающего сигаретку. Вспомнишь говно — вот и оно. Легок на помине. — Не ругайся. — парень протягивает одну бронзовую палочку Чуе. Тот поджигает и тоже закуривает. Они сидят так несколько минут, в тишине. Отдыхают. — Японец он, — парень выдыхает очередное кольцо никотинового дыма и поворачивает голову. — Дазай этот. — Кто? Тот нефор-приколист, что-ли? Эх, хотел я ему вмазать, да не дошел… Мне во, — Достоевский снимает шапку и показывает на дырку в ней. — любовь всей моей жизни убили. — Ну да, конечно. А меня теперь воспоминания одолевают. И совесть мучает… — Тебя? Совесть? — Федор показывает искреннее удивление. Его лицо еще никогда не выражало таких эмоций. — Рыжий, тебя обо что головой стукнули? — Блять, завались по-добру по-здорову. Я сам не знаю, что на меня нашло. Мне надо подумать, осмыслить всю свою жизнь. — Как скажешь. — Стоит Чуе только на секунду прикрыть глаза, как Достоевский тут же бесшумно исчезает в заснеженной мгле.       Теперь он снова один. Снег падает на золотые, выбившиеся из-под короткой шапки пряди волос. Чуя быстро запихивает их обратно и смотрит по сторонам. Белые хрусталики ослепительно блестят на солнце так, что от них начинают болеть глаза. Парень медленно поднимается и направляется домой. Снег хрустит под ногами, этот звук ассоциируется с треском костей. Накахара не поднимает голову, на его пути встречается черная, почти бездонная лужа грязи. Почему-то тут же вспоминаются глаза мальца, с которым они дрались. Такая же темнота, неизвестность и бездна мелькала бликами в них. Чуя, наверное, сходит с ума, но ему даже удалось разглядеть в его насмешливом взгляде искру скорби и отчаяния.       Господи, что за херня. Почему он думает, блять, о глазах какого-то пацана? Нет, Чуе точно нужен отдых, а то с этими потасовками рехнуться недолго… А вот Дазай его действительно зацепил. Никто еще не вел себя так борзо и дерзко. Что-ж, оказывается, подростки тоже умеют давать отпор. И Чуе это безумно нравится.