red lights

      Красный.       Гарри подслеповато щурится, разглядывая свои пальцы, и с удивлением видит красный — но откуда красному взяться у неё на руке?       Кто-то что-то говорит мерзким голосом.       Гарри не слышит — она зачарованно смотрит на ладонь с красными тёплыми пятнами и пытается понять.       Больно.       Ей больно?       Гарри опускает взгляд вниз, отстранённо-озадаченно таращась на свои бёдра, испачканные красным.       Мокро.       Почему между ног мокро?       Кто-то смеётся.       Гарии не смешно, совсем, у неё в голове вязкий утренний туман, склеиваюший мысли в совершенно неправильном порядке, и она думает, что её зовут Том Марволо Реддл — и она ненавидит это имя.       Но девочек не могут называть Том-мистерРеддл-психопат-мойЛорд-яВолдеморт, нет, конечно нет, её имя Гарри, просто Гарри, но кусок плоти на лбу пульсирует злобным нарывом, жаждущим заполнить череп противным гноем. Что-то не так, но она никак не может ухватить вёрткое осознание, беспомощно разведя ладони и пялясь на красные следы — в памяти всплывают нелепые проповеди священника, отца Френсиса, с вечно печальным лицом и запахом жасминовых благовоний, смотрящего осуждающе, заставляющего долгие часы стоять на коленях перед статуями, умоляя о прощении и искуплении.       Старый дурак, считающий, что ряса дарует ему защиту — она так хохотала, когда он горел заживо в окружении своих свечей, воняющих жасмином.       где же ваш бог и спаситель, отче?       Гарри смеётся.       Ладони скользят по бёдрам, собирая красный, и она улыбается, разводя руки в стороны — совсем как Иисус, распятый за грехи человека, и Гарри почему-то весело. Страдать одному за всех, как знакомо, она бы с радостью поболтала с ним об одиночестве и боли, спросила бы, как он справляется со всем дерьмом, которое представляют собой люди.       Иисус курит дешёвые сигареты и утирает каплю с брови.       забей и расслабься, я умер за них однажды и не собираюсь повторять.       Гарри согласно кивает — она тоже почти умерла за человечество и больше не хочет.       Так о чём она?       Думать тяжело.       Кто-то бьёт её по щеке, и хрупкие колени подгибаются — она падает, растерянно держась за ноющую скулу, и поднимает глаза, пытаясь разглядеть того, кто нависает над ней угрожающим мутным пятном.       Не получается — кто-то не имеет очертаний, оставаясь просто жирной размытой тенью, и Гарри досадливо морщится.       Внизу живота почему-то больно.       Почему ей больно?       Она не помнит.       Пахнет красным — пахнет старыми качелями, разбитой губой, лопнувшей лампочкой, размороженным стейком и дохлым василиском.       Гарри трёт дёргающийся нерв под чёлкой, раздражённо скрипя зубами — физические ощущения такие раздражающие, вечно отвлекающие и демонстрирующие слабость. Но доказывающие, что она жива, что ещё ничего не кончено, что она бесконечна. — Чокнутая сука.       Гарри застывает.       Голос.       Знакомый, такой знакомый и такой отвратительный, и её рвёт на пол, выворачивает раскалёнными углями и кислой водой, и она не может вдохнуть. Что этот человек здесь делает, почему её внутренности перекручивает и выплёвывает, почему её глаза ничего не видят, почему её живот горит.       почемупочемупочему       Ответа нет, лишь чьи-то жалобные всхлипы и шум проезжающих машин.       Машины, магглы, Лондон, лето — Дурсли.       Дадли.       Гарри дрожит.       Она поднимает голову, задыхаясь, и видит Дадли — ухмыляющегося, самодовольного, потного, с расстёгнутым ремнём и блестящей на солнце пряжкой.       Всхлипывает она.       Между ног влажно.       она шокированно смотрит, слабо упираясь в массивные плечи — чужой рот слюнявит шею, а широкие ладони стягивают джинсы, и она не понимает, что происходит.       это какой-то новый вид издевательств?       треск трусов говорит, что нет — она кричит и вырывается, но злой рык и удар о стену заставляют замолчать. всё расплывается, а боль набатом бьётся в затылке, и она не может понять, стоит или лежит.       слишком большая футболка забивает рот привкусом пыли.       грубые ладони тискают как игрушку, и она не понимает, какого чёрта — они ведь родственники, почти родные брат и сестра, но его это не волнует, он шумно дышит, возится с застёжкой штанов и бормочет что-то гадкое.       это всё неправда, так не бывает, даже он не насколько       настолько что?       женщина кричит.       она зажимает уши, пытаясь заглушить крик, но он мечется бешеной совой в голове и засоряет всё перьями — больнострашноплохо.       круциатус взрывается точкой внизу живота.       так быть не должно, нет, нет, нет стоп хватит больно прекрати я не хочу остановись не надо пожалуйста прошу нет вытащи больно больно больно       женщина кричит.       Гарри кричит.       Она зажмуривается и кричит, сжав мятые края футболки в дрожащих кулаках, чувствуя, как запертая магия рвётся наружу, и плевать на запреты, законы и Министерство, магия шипуче обволакивает кожу и яростно шипит полутоном крика, разбивая всё в комнате на осколки — и обращая в пыль, когда они пытаются ранить её.       Крик звенит долгие секунды, а Гари чувствует омерзительную влагу — красный это кровь, её кровь, её пальцы испачканы в её же крови.       Голос пропадает, будто кто-то щёлкнул выключателем, и она растерянно распахивает веки.       Вокруг серые стены, покрытые трещинами, ошмётки мебели, покрытые разноцветным порошком, и грязный силуэт на стене, покрытый мясными кусками и бордовымм тряпками.       С глухим стуком отваливается и падает пряжка.       Гарри трясёт — она смотрит на то, что осталось от Дадли, от комнаты, которую она называла своей, и отстранённо благодарит дядю Вернона за то, что все ценные вещи заперты в чулане.       Так много красного.       Горло болит.       Страх липко обнимает, матерински нашёптывая, что ей конец — дядя Вернон убьёт её за своего сына, а тётя Петуния отмоет дом так, будто Гарриет Поттер никогда тут не было, и никто на Тисовой не вспомнит её имени.       какая-то девчонка, живущая у дурслей       дурная хулиганка, наверняка сбежавшая из дома с каким-то наркоманом — таким же, как её родители       бедные мистер и миссис дурсль, и за что им такое наказание       Истерика оттесняет страх и смыкается кольцом, заползая в глотку — тяжело дышать и невозможно говорить.       Что делать? Её исключат из Хогвартса, снова будут судить, но уже за убийство, и на этот раз вряд ли Дамблдор спасёт её — она ведь действительно убила своего кузена.       Она убийца.       Гарри растеряно оглядывается, не понимая, почему всё так, чем она заслужила это, как теперь справиться — Сириуса нет, никто не поддержит, никого нет, никто не поймёт, никто не был на её месте, они вообще никогда не были на её месте и не знают, что из себя представляет такой кошмар, как быть Гарриет Поттер, а она знает, она живёт так каждый день. Но они не поняли этого год назад, когда вернулся Волдеморт, не поняли и из-за этого умер Сириус, и теперь они тоже не поймут, они осудят её и кто-то снова пострадает.       Она убийца — так же, как Волдеморт.       Что?       Гарри разглядывает свои ладони, покрытые кровью, и чувствует, как рвётся что-то в груди, как набухают слёзы. Её первое убийство, первая полноценно отнятая жизнь, отнятая ей и только ей, только её магией, только её подсознательной волей, тогда, когда можно было поступить иначе — с Миртл было также? Случайность, переросшая в намерение, переломный момент, переломавший красную линию?       Неуместный смех дробит рёбра, но она кусает щёку и не позволяет ему сорваться с губ, нарушить привычную атмосферу дома номер четыре по Тисовой улице — словно так можно что-то исправить, словно этого достаточно, словно так никто ничего не заметит.       Глупо, очень глупо, но Снейп всегда говорит, что она идиотка.       Её скручивает в приступе невесёлого хохота, высокого и ледяного, такого знакомо-незнакомого, и где-то далеко будто бы кричит женщина и вспыхивает зелёный.       Хлопок.       Она поднимает голову, не переставая смеяться, и встречается взглядом с озадаченным Волдемортом, возвышающимся над ней неотвратимостью судьбы, её издёвкой — неужели он то, чем она станет в конце? Неужели их сходство продолжит расти и множится, пока в итоге они не станут тождественны, пока в итоге не превратятся в отражения друг друга, пока в итоге не станут единым целым, пока в итоге не станут понимать другого лучше, чем себя?       Гарри страшно.       Волдеморт оглядывает комнату, презрительно кривит губы на то, что осталось от Дадли и наконец опускает глаза на её бёдра.       Осознание блестит лезвием наточенного ножа и вонзается ей под рёбра и в шрам.       Больно.       Но она заслуживает большего, гораздо большего, и отец Френсис горько качает головой, перекрещиваясь и целуя крест.       Она будет гореть в аду, она заслужила это, она будет там же, где и Беллатрикс Лестрейндж, где и Питер Петтигрю, где и Фенрир Сивый, где и Уолден Макнейр, где и Волдеморт — она будет с ними, не с Сириусом, родителями, друзьями и Орденом, нет, её место с Пожирателями, и хохот никак не затихнет.       Кажется, она сошла с ума — слёзы катятся по щекам и падают на ноги.       Волдеморт смотрит на неё сверху вниз и вытаскивает палочку.       Время умирать.       Гарри почти не страшно, она обнимает себя руками, уже не смеясь, но всхлипывая, и боль дёргает низ живота, а усталость после магического выброса давит на плечи так, что не подняться. Всё кончится, прямо сейчас, наконец-то, и ей не придётся ничего никому объяснять, не придётся терпеть жалостливые, осуждающие или разочарованные взгляды, не придётся терпеть боль, не придётся жить с сегодняшним днём — всё просто исчезнет.       Гарри Поттер исчезнет.       Слабачка.       Но она устала, разве она не имеет право отдохнуть?       Но вместо двух слов и зелёного — незнакомые слова и прохлада между ног, замораживающая боль.       Исцеляющее заклинание — Волдеморт лечит её, а не убивает.       Становится тихо. — Всё ещё считаешь, что моя политика неверна?       Тонкие губы кривятся в насмешке, а палочка пропадает в складках просторной мантии — Гарри не знает, что ответить, она вообще ничего не знает и не представляет, что делать. Всё кажется дурным сном, кошмаром, иллюзией, навеянной Волдемортом, но она умеет отличать реальность от выдумки и это — настоящее.       Здесь и сейчас она сидит на полу в одной футболке, а Волдеморт стоит напротив и не собирается её убивать. — Ты позвала меня — и я пришёл. Довольно необычный выбор, но кто у тебя есть, кроме меня? И кто, кроме меня, понимает, насколько отвратительны магглы, насколько они заслуживают подобного?       Вкрадчивый шипящий голос красиво звучит, а Гарри готова согласиться — Дадли омерзителен, Дурсли омерзительны, миссис Коул омерзительна, соседи омерзительны, приютские дети омерзительны. Она не знает ни одного нормального маггла, но знает, что человеческое мнение изменчиво, что люди завистливы и боятся тех, кто сильней, кого они не понимают, а магглы никогда не примут магию и не смирятся с тем, что не смогут ей овладеть.       И Орден бы не пожалел её, если бы увидел это — и неважно, что она защищалась, она не должна была убивать, но мёртвых не вернуть, но ответственность за свои поступки необходимо нести.       Гарри не хочет в Азкабан — она помнит, что он сотворил с Сириусом.       В окно влетает письмо, такое знакомое, и менторский голос произносит знакомые слова, от которых желудок бухает куда-то далеко.       Волдеморт задумчиво молчит.       Гарри слушает письмо и пялится на белый конверт.       Она исключена, снова, и как только сюда прибудут из Министерства, чтобы разобраться, как только прибудут из Ордена, чтобы защитить, они увидят — увидят, что она сделала, и всё кончится, и на неё опять посмотрят как на чудовище, как на ненормальную, как на продолжение-приложение Волдеморта.       Усталость холодит внутренности и сдавливает суставы.       Некому встать перед ней и остальными преградой, некому успокоить и спрятать, некому просто быть рядом — у неё есть только она, всегда только она, с того самого момента, как палочка Волдеморта указала сначала на отца, а затем на мать.       Это всё — его вина.       Ярость вспыхивает ослепительно-зелёным и сушит слёзы — Гарри рычит, подрываясь на ноги, и кидается на Волдеморта, хаотично стуча кулаками и крича, о ненависти, о боли, об обиде, о несправедливости, о гневе, а он стоит и слушает, позволяя наносить удары.       Легче не становится. — Я был на твоём месте.       И от серной злобы не остаётся ничего, щёлк выключателем — и она замолкает, дрожа.       Колени подгибаются, но Волдеморт прижимает её к себе, и она чувствует под щекой его пульс, ровный и мощный. — Мне было семь.       Ему было семь — маленький мальчик, который ещё верил в сказки про семью, безусловную любовь и счастливый конец. Который ещё доверял — но перестал, и Гарри помнит комнату, помнит кровать, помнит насыщенный запах табака и ирисок, помнит липкие руки и приклеенную улыбку, помнит тянущую боль и беспомощность, помнит злость и отчаяние.       Она помнит и плачет, потому что Том Реддл не плакал — он никогда не плачет.       Но Гарри трясёт от рыданий, а его руки крепко держат, не давая упасть, а сердце сбивается с ритма, ускоряясь, а шрам дёргает чужими глубоко запертыми чувствами.       Они действительно похожи настолько, что страшно, странно — разве могут два человека, родившиеся с разницей в половину века, быть такими одинаковыми? Разве так бывает — но пророчество привязало Гарри к Волдеморту ещё до того, как родители выбрали ей имя, и связь с Волдемортом то, что определило её жизнь, определило всё, что управляет каждым шагом и будет до самой смерти.       Их смерти — ведь умрут они, вероятно, тоже вместе, один заберёт с собой другого, и Гарри иррационально улыбается, осознавая, что он будет с ней всегда, что он никогда не оставит её, что он привязан к ней также, как она к нему, и им никуда не деться, это сидит где-то в голове, там, откуда не достать и раскалёнными щипцами.       Волдеморт гладит её по волосам, а она комкает его мантию и дышит его одеколоном.       Почему всё так странно? Почему всё так?       Она устала.       Вонь сырого мяса просачивается, щекоча нос и желудок, и спазм недовольно скручивается, предупреждая — пора уходить, куда-нибудь, куда угодно, но куда ей идти, к кому ей идти? Она убила человека, убила маггла, убила кузена, правильные девочки не убивают, героини не убивают, люди не убивают — только чудовища, сами заслуживающие смерти, а Гарри страшно.       Гарри не хочет умирать — отец Френсис всегда говорит, что ей уготован лишь ад.       Кто её спасёт? Она слишком устала, чтобы спасать себя сама — спасала других так часто, что не осталось сил, и теперь торнадо надвигается, а ей некуда бежать.       Её сотрёт. — Посмотри на меня.       Гарри поднимает голову, сквозь слёзы смотря на Волдеморта, спокойного и сильного, такого привычного, такого знакомого, её маленькая константа, её тихая гавань, её домик в глуши, её тайна — он смотрит в её глаза и обещает.       Она смотрит в его глаза и перестаёт плакать.       Раз они похожи, значит, она тоже может быть сильной, может сокрушать врагов, может защищать себя, может быть одна, может вынести что угодно — может быть той, кем захочет.       Красный шепчет «да».       Гарри подаётся вперёд и целует его, ощущая во рту соль и кофе — он отвечает, вылизывая губы, забирая то, что ей нужно забыть, оставляя лишь себя, и она прижимается к его жёсткому телу, жмурясь и растворяясь, фокусируясь на приятном жаре в шраме, на требовательных губах, на грубых руках, на запахе, на вкусе, на нём.       Она не может дышать — и она наконец расправляет лёгкие.       Волдеморт отпускает её, и в его глазах плещется такое же смятение и освобождение, что у неё внутри, и она улыбается ему, вставая на цыпочки и целуя в уголок рта — он вздрагивает, не привыкший к подобному, и прикрывает веки, позволяя себе эту слабость, позволяя ей увидеть эту слабость. Ведь кому, как не ей, он может довериться — они же так похожи, она же единственная, способная понять.       Гарри понимает — и её понимают.       Рядом с болью трепещет восторг — наконец есть кто-то такой же.       Она отступает, оглядываясь, и больше не хочет называть эту каморку своей комнатой, больше не переживает, больше не боится — воняет сырым мясом, пылью и прошлым.       У неё на руках по-прежнему красный, в воздухе пахнет красным, его глаза тоже красные — Гарри обожает этот цвет и смеётся.       Красные глаза смеются в ответ.