Бенни Соло

Наконец они были дома. Зимний Бродвей прекрасен, шоу прекрасно (в топку!), еда в ресторане прекрасна, подогретый бренди вообще само очарование. Но самое прекрасное — это вернуться домой. Он с радостью и облегчением снял куртку. — И не смей заливать, что тебе понравилось! — сказала Рей весело. — О, но мне понравилось!.. — Посмотрите на него! Лжец каких поискать! — попеняла она ему, скидывая пальто и вешая на свободный крючок в холле — теперь здесь таких почти не осталось, и надо бы их добавить, раз требуется больше места. — Особенно впечатлил тот мим, из-за которого тебя чуть не сбила машина. — Лучше, чем если бы он меня догнал, — промурлыкал он и притянул её к себе для поцелуя, и ей, ещё не успевшей снять обувь на шпильках, было почти не сложно ответить. — Или чем если бы он от меня убегал, а потом подал бы на меня в суд. — Обмен тёплыми улыбками. — Терпеть не могу уличных фриков. — Он не фрик, это всего лишь его работа, — проговорила Рей спокойно, отстраняясь и снимая сапоги, а затем и массивные серьги. — Для некоторых носить маску это бизнес, а не образ жизни. Она прошла на кухню, к бару, взяла виски и стакан, плеснула на два пальца. Бен так и остался стоять в холле, наблюдая за ней. Что за странная мысль? Никто из них не носит маску («обманщик»), после всего, что они пережили, они открыты, они обнажены друг перед другом («враньё на вранье»), теперь всё по-другому («ну-ну»). Он поморщился. Вот же чёртова тварь! Атмосфера в (их) квартире внезапно переменилась, от былой непринуждённости не осталось и следа. Через минуту он всё-таки разулся. Он медлил, ему не хотелось развивать её мысль, ведь задать вопрос значило бы завести разговор о том, о чём он даже думать боялся. Но отшучиваться не было настроения, а молчание в данном случае было красноречивее любых слов. Она пристально смотрела на него, и он, вздохнув, подошёл к ней. — О чём ты, милая? — спросил он тихо, кладя ладони ей на плечи, чуть выше локтей. — Не знаю, — проговорила она едва слышно, в тон ему, потом подалась назад и отвернулась к окну, глядя на долину белых и жёлтых вечерних огней под ними. — Иногда мне кажется, что мы кривляемся, как этот клоун. — Не понимаю («боже, как ты жалок»). Она резко развернулась и влепила ему болезненную оплеуху. Левую щёку обожгло, в ухе зазвенело. Он инстинктивно схватил за локоть эту наглую («вот, теплее»)… О господи, да что же это… Рей, он схватил Рей, но она только смотрела на него, почти умоляя взглядом, будто пытаясь отыскать что-то в его глазах. — Что за хуйню ты творишь? — прошипел он с холодной яростью. — Просто хочу увидеть тебя, Бен, как раньше, — сказала она, и в её изумительных ореховых глазах блеснул намёк на слёзы. Его рука на её судорожно дёрнулась. — Почему ты другой? — Потому что теперь всё по-другому! — воскликнул он. — Сейчас так, как и должно быть… — Неужели ты правда в это веришь? — проговорила она ошеломлённо. — Ты прячешься в себе, ты, настоящий! — Нет! — Да, Бен, да, просто скажи это! Кто я тебе? Гнев бурлил в нём, и столько слов, столько грязных, чудовищных слов вертелось на языке. — Это неправильно, неправильно! Я не должен… — Бен, ты мой… — Заткнись, блять, заткнись!.. — Он схватил её за загривок, припечатал ладонь ко рту, сдавил губы. — Замолчи, не то я… — Он осёкся, глядя на неё в ужасе. — Тебе не понравится, что я с тобой сделаю. Она слабо затрепыхалась; её ноги подгибались, она оседала вниз. Бокал с почти допитым виски глухо стукнулся об пол. Из-под его пальцев на одной ноте рвался её стон. Она во что бы то ни стало хотела сказать это, произнести вслух эту ложь, эту мерзость, это кощунство, от которого он столько лет пытался избавиться, выкинуть из головы, стереть с кожи, выблевать, отделить от себя вместе со старой фамилией, с прежними людьми, прежними улицами, прежней жизнью. Зачем она стонала под его рукой? Зачем, господи, ну зачем она об этом просила? У них всё было хорошо… Он смотрел в её умоляющие глаза, и её лицо — весь её вид ритмично вибрировал, словно оживая, норовя расплыться, выйти за грани яви, стать какой-то ёбаной химерой. Слишком близко к его снам. Но хуже всего — он ощущал, как из него вновь рвётся наружу этот жар, выползает этот блядский демон, от которого он, казалось бы, давно освободился. Поддаться ему было бы легко — как вздохнуть. — Опять эта ебанина, Рей, — услышал он самого себя, и голос показался чужим, далёким, словно из другого мира, из другого времени. — Чего ты хочешь? Он отнял от её рта мокрую, липкую ладонь. Рей сморгнула слёзы и сделала глубокий вдох. — Тебя. Хочу тебя. На миг он зажмурился, затем посмотрел на неё вновь, и её омыло дрожью. — Будь по-твоему. На колени.

***

Он увидел её случайно, когда стоял в пробке на углу Вэст-Энда и 85 Западной. Она изменилась, стала ярче, и казалось, именно она, а не полуденное осеннее солнце, освещает всё вокруг, именно её улыбка согревает этот прохладный день, именно её лучистые, выразительные глаза — центр этого проклятого мира. Бен смотрел как заворожённый, потерявшись в бесконечном мгновении. Странно, как порой работает сознание; его словно закинуло в прошлое, а настоящее сделалось незначительным, пустячным, будто дурно и второпях пересказанная повесть — отмахнуться и больше никогда не вспомнить. Нью-Джерси, стажировка, Фиделити. Секс без обязательств. Суицидальные мысли. Терапия. Он провожал её взглядом, пока она не скрылась за углом, весело беседуя с каким-то парнем и напоследок, будто специально для него, разразившись бурным смехом. Длинные волосы, короткая юбка. Стройная, миниатюрная, его… Рей. Тогда момент забытия, в котором он начал растворяться, будто схлопнулся, и всё вдруг стало слишком громким, слишком контрастным. Позади сигналили — «Ты уснул там, что ли, дятел? Шевелись!» Он подавил в себе порыв засветить из бокового окна средний палец. Нет, это в прошлом. Теперь стало легче себя контролировать. Он медленно тронулся и поехал вперёд. И не сразу вспомнил, куда направлялся. Позже в тот вечер на встрече он поведал о случившемся Маз. Хотя он до сих пор не мог сказать, что по этому поводу чувствует. — Бен, как думаете, вы сможете с ней поговорить? — спросила субтильная пожилая леди, отчаянно страдавшая близорукостью, что, впрочем, не мешало ей быть профессионалом своего дела — такой, по крайней мере, она слыла в узких кругах. — Наверное. У меня есть её мобильный. И действительно, так и было, если только за эти годы она не сменила номер. — Это чудесно. И всё же мой вопрос о другом. Считаете, вы могли бы встретиться и извиниться?

***

— Умница, — бросил он после того, как она встала на колени, не сводя с него глаз. — Расстегни мой ремень, спусти брюки. Не торопись. Никто на свете их не прервёт — только не теперь, когда он вновь чувствует себя живым. Он никому не позволит это отнять. Справившись с пряжкой, Рей медленно обнажила его ниже талии. Он неспешно расстегнул рубашку и аккуратно выпутался из штанов. Член вырвался на волю и призывно указывал в сторону Рей. Она нервно сглотнула, но продолжила смотреть ему в лицо. — Открой рот. Дыши носом, — проинструктировал он, затем, подумав, всё-таки напомнил: — Расслабься, Рей. Не сопротивляйся. Так будет проще нам обоим. Она кивнула и открыла рот. Он нежно погладил её по щеке, по голове, впитывая образ безусловной покорности, слабости, и позвоночник будто лизало пламя, от которого было вовсе не больно, а наоборот. Такая маленькая и хрупкая. Милое, прекрасное лицо, розовые губы, розовые щёки, розовый язычок, тёмные, бездонные глаза, тушь на ресницах, грудь под платьем быстро вздымается и опадает. Было ли ей страшно? Ему — было. До одури. — Возьми столько, сколько помещается… Молодец. Он толкнулся ей в рот. Член на середине упёрся в преграду, Рей невольно вскинула руки к его голым бёдрам. Его обволокло тепло её рта, дурманящий влажный рай, который так и манил отдаться на волю течения. На самотёк. Но Бен призвал себя к спокойствию. — А теперь… — Он вплёл пальцы в волосы на затылке и крепко стиснул. Другой ладонью подхватил под челюсть и оттащил назад на полметра, ближе к кухонному острову. Его плоть пела от дарованной ему власти. — Держись изо всех сил.

***

Бен сидел на кухне и сверлил взглядом цифры в справочнике смартфона. Это уже была не более чем привычка; на самом деле он успел запомнить номер. Он не знал, что она в Нью-Йорке, не думал, что она может быть так близко. Прошло две недели, а он так и не собрался с духом позвонить. И даже больше — он сомневался, что это будет правильно. Начать с того, что ему было страшно. Много воды утекло с тех пор, как они разговаривали в последний раз. Что, если она не возьмёт трубку? Что, если примет вызов и просто пошлёт подальше? Что, если сделает это при встрече? Глупые, мелочные страхи. Ну, он всегда был трусом — так она ему и написала однажды, когда он отказался разговаривать. Трус и подлец. Тут он не откроет для себя ничего нового, и бояться такого исхода было нелепо. Если бы дело было только в этом, он бы переступил через себя и позвонил. Что было важнее, так это сомнения по поводу самого действия. Возможно, после ему станет легче. А возможно, этот… недуг только усугубится. Он опасался, что встреча и разговор могут всколыхнуть в нём… эмоции, которых он страшился. — …Ты же согласилась внизу. Ты уже большая девочка, а они так не поступают. Нельзя обламывать мужиков. — Но для меня это всё слишком... — …Я тебя ненавижу! Вот что я чувствую, Бен, долбаный ты псих! Ненавижу!! — Ах ты сучка... — …Бенни... — Молчи. Не говори ничего. Хочу быть в тебе. Весь день хотел. Я соскучился… Воспоминания пронзали, словно острые, тонкие штыри. От них мутило, делалось гадко, и что самое отвратительное — это до сих пор возбуждало. Да, он загнал эту тварь под сапог, да, он наступил ей на горло, но она так и не подохла. Она продолжала шипеть из глубин разума. И теперь, когда (если) он встретится с Рей, что, если это просто вырвется на свободу? Что, если это возьмёт над ним верх? Маз сказала, он готов, но она не бывала в его шкуре. Она женщина, эмпирически ей не дано понять, что чувствует мужчина, когда его подвергают такому искушению — заставить, сломить, подчинить своей воле… И что она? Ей-то это зачем? Она выглядела вполне счастливой там, на 85 Западной. Может, она до сих пор мечтает увидеть его, может, его извинения принесут ей покой — это несущественно перед лицом того, что всё начнётся по новой. Это будет спуск в ад. «Но как это будет приятно», — шептала мерзость на задворках разума. — «Как славно будет вернуть это себе». Он уронил голову в ладони. Не было смысла обманываться; он хотел её, хотел быть рядом, видеть её, слышать, обонять и чувствовать. Он бредил ею, тянулся к ней всегда, сколько себя помнил. Прямо сейчас у него стояло просто от мысли о ней, несмотря на боль, которую причиняло всё, что так или иначе было связано с ней, с его… Рей. Но позвонить всё ещё казалось непосильной задачей.

***

Он входил в неё размашисто и резко, задерживаясь в самой дальней точке по несколько секунд, вжав её в остров и не давая уйти от проникновения. А она пыталась, о, как отчаянно она пыталась отстраниться. — Нет-нет, Рей, нет… Я сказал, перестань, — проговорил он с нажимом на последнее слово, пока она скулила, задыхаясь и явно пытаясь что-то сказать. Двинуть головой она не могла, а колотящие по его бёдрам кулачки только заводили его ещё сильнее. — Ты отлично справляешься, милая малышка, моя идеальная… Давай не будем портить… этот вечер. Он заставлял себя звучать спокойно, уверенно, хотя всё в нём стонало от наслаждения, от тесноты её глотки, от вида её слёз, её боли, от ощущения собственной власти. На её щеках пролегли чёрные дорожки туши, хорошенькие губки были растянуты на члене, слюна плотной ленивой струёй тянулась к декольте маленького чёрного платья — и это была его Рей. Зрелище искупало всё, что годами терзало его душу, разум, самое его существо. Это было почти слишком. — Детка… поздно включать заднюю. — Слова выходили из него с трудом, невнятно, рот отказывался чётко формировать слоги. — Ты сама хотела… Всегда хотела, и тогда, в том доме… О господи… Блять, как хорошо! Мне так с тобой… хорошо… Сколько прошло, десять минут, пять? Три? Он не понимал, всё рациональное вытеснила химера, всё, что прежде казалось настоящим, истончилось, стёрлось в пыль, и он едва не рассмеялся. Столько лет это было его жизнью… А оказалось, что подлинным был лишь этот момент, прежние только подводили его сюда, в эту точку. Его неотвратимо несло течением, утягивало будто в водоворот. — Рей я почти… — успел выдохнуть он в одно слово, прежде чем содрогнуться в сладкой конвульсии совершенного освобождения, опустошая себя в её узкую глотку, в горячий рот, разрисовывая семенем язык, щёку, растрёпанные волосы. Она наконец вскрикнула, единожды и надсадно, как раненый зверь, и молча зарыдала, глядя куда-то прямо перед собой. Как она была прекрасна! Настоящий ангел красоты, чистоты, милосердия. Он опустился рядом с ней на колени, обхватил её лицо и поцеловал эти почерневшие щёки, мокрые от слёз и его семени, эти алые, потрескавшиеся губы, вобрал больше себя, и вкус был солон, терпок и неприличен — сладостный нектар его свободы. Поначалу будто оглушённая силой, накалом произошедшего, она наконец откликнулась на его ласковые касания и вернула поцелуй со всей нежностью. Когда они разъединились, она смотрела на него так, словно он был райским садом посреди вечной мерзлоты. И в её глазах, как в зеркале, он увидел точно такого же потрясённого себя. — Рей, это ты, — проронил он тихо, но без тени сомнения. Она улыбнулась. — А это — ты, Бенни.

***

Длинные гудки — один, два… три… Слишком много. — Бен. — Сдавленно, не своим голосом. — Здравствуй, Рей. Молчание. — Что-то случилось? — Встревоженно с того конца. — Ничего. Враньё, наглая ложь. Случилось столько всего, и прямо сейчас происходят будто сдвиги в земной коре, и пол уплывает из под ног, и падают метеориты, и всё горит, полыхает адским пламенем, но… — Я видел тебя где-то месяц назад на Вэст-Энде. Ты в городе? Молчание. — Да, а что? Вселенная схлопывается в точку. — Ты не против встретиться?