На чëм держится земля

Есть много близких меж собой явлений Двуликих свойств (о, где их только нет! ) Жизнь – двойственность таких соединений, Как вещь и тень, материя и свет. Есть двойственное, цельное молчанье Души и тела, суши и воды. В местах, где поросли травой следы, Оно гнездится, но воспоминанья И опыт говорят: не жди беды – Оно – молчанье жизни, нет в нем зла, Хоть безвозвратным мысль его назвала... Эдгар Аллан По — Молчание Перевод Василия Бетаки

Той ночью тонко и протяжно, застывшим в пустоте звоном, сквозь белый шум в радиопомехе, цедилась и кисла в ушах жёлтая глушь. Жёлтая, потому что мгла за мутными стеклопакетами с лоджии подсвечивалась откуда-то снизу уличными фонарями. И внутренние стены, пыль и длинные полосы света на потолке стали жëлтыми. Улица замерла, и Эдгару казалось это страшным. А прямо изнутри, за стенками, за гранями изнанки творилось что-то, текло, бурлило и смешивалось непрерывными манипуляциями, гудело и сверлило, издалека, гнетущим рокотом стиральной машинки из ванной. И нечаянное шуршание простыней тогда становилось горным обвалом. А каждый вздох — оглушающей и слепящей тягой двенадцати бального шторма. Но уши забиты ватой. И продраны барабанные перепонки. Той ночью жар душил и парализовал тела под покровом одеяла, в самой тесной и мягкой постели самого маленького и простого мира. А по полу стелилась несомая с моря стужь. Всë было объято теменью: она повисла на стенах, спряталась по углам, в щелях и на доньях, трубно витала в лёгких, или дальше, глубже, откуда еë бы не смыл даже свет, будь сердце вырвано. А сердце, пожалуй, не остановилось бы в ту ночь, будь даже вне тела. Будь даже чужим. В просторах между гранями, в матовых пустотах или в бездонных негах, — для кого как, — в тяжëлом смоге небес, вот-вот обрушащих бы его вниз, утратящих Атлантов, или на выбеленной глади потолка, тогда казавшегося Эдогаве тëмным, темнее мыслей, горели звëзды. И растворялись во взгляде, разливались и сглаживались кругами на чëрной воде, отражающей, как под линзой, небеса.

***

– Я правда польщён, что Вы так скоро смогли уделить мне время. – На ты, — напомнил Эдогава, — Я не распоряжаюсь своим временем. Напрасно ластишься. Детектив улыбнулся. Он не скрывал облегчения, — встреча с «давним хорошим приятелем» послужила ему причиной наконец присягнуть перед долгом блюстителя ясности и порядка и взять выходной. Потому он, ни чуть не смущаясь присутствия Эдгара, вальяжно развалился в кресле за рабочим столом, запрокинув голову на пружинистую спинку и прикрыв ладонями лицо, в упоении. Он у себя дома и у себя в голове, это ли не повод расслабиться. – Я... Я бы хотел предложить тебе свои труды, тем самым, в очередной раз вызывая на интеллектуальный поединок за право... – На жизнь. Эдогава прищурился, не без насмешки глядя на гостя из-за широко растопыренных пальцев. – В-вовсе... Вовсе нет! Скапливаемые разумом знания бесценны, — нам и не вообразить, на сколько огромный и диверсивный архив хранится в нашем омуте, нельзя оценить его одной своею жизнью. Что может быть увлекательнее дуэли умов за истину? За право называться лучшим в своём деле? Вдобавок... Эдгар вдруг замолк, испуганно, в мимолëтной конвульсии, стряхивая с плеч Карла, защекотавшего его хвостом. Зверь с возмущëнным фырканьем спрыгнул на колючий ковролин, тут же скручиваясь в узловатый взъерошенный катыш. Временами Рампо сомневался в его животной действительности: Карл представал слишком умным для енота, однако повадками никак не походил на человека, принявшего облик животного. Он не знал, как Эдгар познакомился с Карлом, — это произошло в период службы архитектором в гильдии, а быть может и раньше. И ему представлялось несуразицей вспоминать, присутствовал ли зверь в их первую встречу. Только вот Карл наверняка не пренебрегал возможностями своей памяти, и у Рампо не оставалось сомнений в том что зверь слышит и чувствует всё не хуже его самого и каким-то образом делится своими знаниями с хозяином. Карла в самом деле стоило бы остерегаться. – ...Вдобавок, сегодняшнее ристалище представляет собой нечто новое, — Эдгар застенчиво ссутулился, исподлобья глядя куда-то в плечо Эдогаве, — Я надеялся удивить тебя. Эдогава фыркнул. Он не мог воспринимать предстоящее мероприятие серьëзно хотя бы потому, что писатель именует его ристалищем. Зная Эдгара По достаточно долго, чтобы не тревожиться от его злободневных пророчеств и нагнетаний, он подался вперëд, честно стараясь изобразить несметную заинтересованность. – Предполагаются ли какие-нибудь условия в этот раз? И несмотря на твëрдую предубеждëнность в обратном, Рампо получил в ответ одобрительный кивок. Это приводило в некоторое замешательство, учитывая, что единственной и вполне очевидной задачей для него во все предыдущие разы было найти преступника. – Сегодня, Рампо-кун, тебе предстоит разобраться в деле, с учëтом трактовки собственных выводов, в ограниченный срок. Это непременно зависит от исхода основной линии сюжета, — Эдгар говорил тихо и торопливо, как будто зачитывал вызубренный заранее трактат. И между тем он возился с тоутом, аккуратно спрятанным под плащ-балахон, пытаясь выудить оттуда книгу. – Временное ограничение? — Рампо сладко потянулся, почти уже лëжа животом на столе, подперев лицо ладонями. Его губы поджались, улыбка стала по-кошачьи блаженной. – Именно. В условиях времени места, куда ты попадёшь, — Эдгар неловко улыбался одним уголком рта, так и не глядя на Рампо. Последний раздражался от этой его манеры, наровя всякий раз при разговоре, исподтишка заглянуть под пушистую чёлку. Теперь подобным манипуляциям всячески препятствовали предметы интерьера, главным образом массивный стол, со стискивающей колени выдвижной полкой для клавиатуры. Эдгар, как бы в оправдание, добавил: – В Йокогаме пройдёт всего несколько часов, — ты вернёшься к полуночи, — Он помедлил ещё, доставая наконец книгу, трепетно потирая большим пальцем корешок от случайно приставшей соринки, в самом деле начиная выводить Рампо из себя, — ... Если конечно, вернёшься. – Меня порой трогает то, как основательно ты пытаешься меня запугать, По-кун. Чего стоят твои тексты, слова и откуда берётся эта уверенность на... Третий раз? Ладони стекли со щёк, переплетая пальцы в замок. Рампо разлепил один глаз, сощурившись под резким током потолочной лампы. Замешательство, застававшее Эдгара всякий раз, когда Рампо над ним подсмеивался, по-детски заводило. Ему, лучшему в мире детективу, лучшему в мире "скорее всего", — импульсивному в некоторой мере, уверенному и ни в чем никогда не уступающему (быть может, потому что и не за что было взяться), наблюдать скромного и безучастного По представлялось забавным. Но временами его сокрушения, театральные речи и вздохи, случайные и очень глупые страхи смущали и выбешивали. Эдогава всегда подозревал Эдгара в лицемерии и притворстве, и ему невольно хотелось обязательно того разоблачить. – По-кун, ты выглядишь скорее милым, нежели устрашающем, описывая мне свои сочинения и связанные с ними игры. Глупо ведь заранее приписывать испытанию сложность по собственным меркам, когда пред тобой тот, кто не раз уже тебя одолевал? Эдогава открыл второй глаз, глядя на Эдгара с наигранным сочувствием. – А говоря откровенно, не признаёшь ли ты меня лучшим и так, всякий раз, когда бросаешь вызов, — с претензией на то, что так и есть, — И ровно, не готов ли ты, трудясь над очередным фолиантом, к поражению? Эдгар переключил внимание с острых носков своих туфель на «очередной фолиант», не прекращая уныло и задумчиво полировать обложку, твёрдую и чистую, совсем новую, но в ходе торопливой вычитки уже успевшую пожертвовать остротой углов. Его реакция была заторможенной, как будто сонной, и Рампо на миг даже одёрнул себя за излишнюю грубость. Но совесть одолевала его только до момента, пока Эдгар не заговорил: – Нет, я не признаю тебя лучшим, — Его речь оставалась невозмутимой, — И это подтверждает хотя бы моё упрямое стремление всё вновь и вновь занять доминирующую позицию в нашем с тобой, Рампо-кун, соперничестве. Хотя бы ряд реваншей, взятых мной, пускай и означавших принятие неудач. – Так что, в таком случае, тобой движет, при написании новой истории для нашего «интеллектуального поединка»? Я бы сдался на твоем месте. Рампо привычно выпятил верхнюю губу и свел брови к переносице, выражая рассеянное недоумение и, так бы подумал всякий представитель детективного агенства, когда-либо напрямую работающий с Эдогавой, — не в последнюю очередь, желание перекусить. – Наверное, азарт... — Эдгар тоже улыбнулся, наконец отвечая собеседнику взглядом. В искусственных, ослепительно-белых лучах радужка его глаз отливала лиловым, и это казалось Рампо неестественным, потусторонним, как будто По — и сам плод фантазии некого, очень мескалинного и озабоченного писаки, вышедший бражником со страниц какого-нибудь романтического фэнтези. – К тому же, я нахожу наши с тобой игры довольно занимательным досугом, вполне заслуженным и желанным после месяцев работы над текстами. Понимаешь, о чем я? – И ты ставишь на кон мою жизнь... – Верно, иначе никакого интереса. Карл заурчал, безмятежно ворочаясь на махровой щетине ковра, цепляя лапками пылинки. – Признаю, достойная ставка, — заключил Эдогава не без иронии, — в сущности, к чему мне беспокоиться? Будто бы остаётся шанс, что в этот раз я не решу предложенную тобой задачу. – Так могу я теперь озвучить условия? Эдгар подался вперед в нетерпении. Рампо небрежно махнул рукой, сонно устроившись на стопке отчетов из участка, пренебрегая и недавними происшествиями в Йокогаме, и исходящими от них задержаниями. Очки, покоившиеся на макушке, съехали к переносице, что, на самом деле, не демонстрировало готовности к действию. – Валяй. – Что ж... — Начал Эдгар, таким же тихим торопливым тоном офисной шестёрки, возвращаясь к увлечённому рассматриванию своего детища и нервозной тасовке страниц, — Первым делом считаю должным предупредить Рампо-куна о том, что время в том мире будет идти намного быстрее, чем здесь. Этого ты не заметил бы сразу, так что можешь считать мою ремарку — подсказкой. Всё дело в том, что, как я уже говорил, прошедшие несколько часов здесь, там — растянутся на полсуток. Для тебя день промелькнёт одним вечером Йокогамы, всего лишь с натяжкой в несколько минут, от чего ты не устанешь, но вот остальные персонажи проживают полноценный день. Эдгар вдруг весь содрогнулся, испуганно вздёрнув плечи, как несколькими минутами ранее, и, по аналогии, на его шее появился вездесущий Карл. Енот потянулся к рукам хозяина, повисая при этом всей своей взрослой тушкой на Эдгаре, напоминая о книге. По выпрямился, предлагая Карлу переместиться к себе на колени и протягивая фолиант Эдогаве. – Но тебе следует держать в голове по ходу расследования, что стоит только солнцу закатиться за горизонт, время твоё будет исчерпано, и ты потеряешь действительность. Рампо сосредоточенно вглядывался в лицо Эдгара, но глаза того снова скрывала тенью назойливая челка и должного выражения было не распознать. Невольно вспоминались слова Дазая, который сидел тут же, перед Рампо, драматично закатывая глаза — «Быть может, там, в чернильных омутах, горящих возбуждённо вдохновением в момент мимолетного триумфа и потухающих так же стремительно, как обрывается торжество, быть может в них и нет ничего, кроме этого самого "увлечения", и ничего — ни его попытки, ни стремления не стоят». И Рампо бы хотел быть в этом уверен. – ... Настанет ночь, и ты потеряешь действительность. — задумчиво повторил детектив, вглядываясь в обложку. Что на ней можно было обнаружить, помимо сухого идеонима мелким витиеватым шрифтом, объятого несколькими незамысловатыми узорными элементами, только ему и было известно. Рампо скользил пальцами по переплëту, трепетно, поднеся книгу прямо к глазам, завороженно вдыхая запах новой бумаги, чернил, плохо ещë засохших после скорой любительской печати и заряда энергии, сковывающей книгу еле уловимым напряжением, от чего руки начинали мелко дрожать, как в ажитации, при длительном её удержании. Энергии, скапливающейся при воздействии на предмет мастера, наделëнного способностью. Эспера. Эдгар По, у Рампо не оставалось сомнений, скрупулëзно вкладывал в свои труды по толике имеющейся у него немалой этой силы регулярно, в течение последних месяцев. Связавшись и работая с этим человеком, он начал воспринимать значение выражения «вкладывать душу» буквально, а рассматривая теперь предложенный ему опус, ещë и серьëзно. – Впечатляет, — Протянул Эдогава, открывая книгу на середине, воспроизводя характерный свежей корки хруст, — Сколько?.. Четыреста шестнадцать страниц, меньше, чем за год? Рампо считал себя достаточно компетентным детективом и честным соперником, чтобы не прибегнуть к «сверхдедукции» уже сейчас. Он, с театральным пренебрежением повертел книгу в руках, на деле уже не оказывая никакого внимания содержавшимся на обложке текстам, а затем вернул её владельцу. Эдгар смущённо кивнул на оценку детектива, кажется, чуть ли не сдерживаясь от ребяческого «Спасибо». Он в свою очередь перелистнул книгу, морщась от очередного хруста, предлагая глазам Рампо титульный лист и указывая на выходные данные: – Я должен был прийти к тебе раньше, — мой труд был закончен ещё два месяца назад, остальное — дела издателей. – Да-да, достижение всей книжно-червяковой жизни Куникиды. К тому же, никто не может оценить сочинение лучше, чем его автор. Думаю, ты легко обойдёшься и без порции комплиментов с моей стороны. Эдгар кивнул, уже с меньшим энтузиазмом. – Тогда, я полагаю, ты готов отправиться в путь? Он поднял Карла, возвращая того на свои плечи и встал, вытянутым мрачным силуэтом нависая над Рампо. Книгу он расположил на столе, аккурат посередине, между остальной канцелярией, так, что даже если бы она открылась, ничто из принадлежностей Рампо не было задето. – По-кун, я же сказал, перестань так со мной заигрывать!.. Лицо писателя теперь, с представившегося положения, Рампо мог рассмотреть полностью, обратившись к сумраку валочной тени. Она пыльными плесенными сгустками ложилась в прорези глазниц, обвивала паутинкой мрака переносицу и широкий лоб, спускалась под скулы, прячась, забиваясь в самые укромные уголки и впадинки. Тень эта, кажется, ложилась на все поверхности и скаты, обвивала непроглядной мглой все гротескные рельефы, крутые своды и всего Рампо, не оставалось в мире ничего мрачнее и надёжнее её темноты. И сквозь кромешные сгустки, заливающие взгляд бензиновым осадком прикрытого ими софита, последнее, что Рампо удалось разглядеть, за что ему оставалось зацепиться, последнее, осевшее над самой чернильной прощелиной, куда сам он стремительно погружался, — тусклый белёсый ореол глаз, принадлежавших самой этой тени.

***

Небо звенело и плакало россыпью звёзд, — крупиц соли или осколков хрусталя, но одинаково режущих глаза своим блеклым и невесомым, трепещущим невинно и подмигивающим со своей священной высоты сиянием. То были жалкие прорехи в гуще поглотившей его темноты, просеянные случайно и скоро сквозь решето чьих-то меланхоличных стенаний песчинки, не такой уж серой реальности. То были оставшиеся на поверхности цветные солярные пятна, мгновения назад сдавливающие его разум. Рампо лениво повел плечами, ощутив мгновенный хруст под щемящей ещё сутра лопаткой. Там, куда он попал, было очень сухо и очень холодно. Однако намного более значительное «очень» приписывалось пустоте. Серая предрассветная пустошь. Голая земля (или что ещё было у него под ногами), голое небо, демонстрирующее, без всякого смущения, ему свои звёзды. Даже воздух казался каким-то пустым и неприкрытым, в нем не ощущалось того атмосферного заряда, каким был в последние пару недель насыщен воздух Йокогамы. Эдогава шмыгнул носом, плотнее укутываясь в плащ и пряча руки в карманы. — Стоило поспешить ведь если верить словам Эдгара, наступающий день пролетит ещё куда быстрее обычного выходного. А словам Эдгара Рампо не верил, ровно, как и не предусматривал никаких по-настоящему явных вмешательств и условий. В конце концов, теперь он — герой книги, уполномоченный так же, как и здешние обитатели, если не больше, и кому, как не ему прийдётся сжигать мосты и сворачивать горы. Если, конечно, окружающий рельеф представляет собой нечто большее гладкой и нетронутой, кажется, никакими следами флоры или обувных подошв черепицы. Рассвет, тем временем, всё же наступал. Солнце, огромное и обжигающе-белое, надвигалось на эту сторону Земли никак не быстрее и не медленнее обычного, Японского солнца, разве что последнее несколько уступало в размерах предстающему. Рампо надвинул на глаза козырёк, пряча от палящего зарева глаза, и неспешно двинулся куда-то в сторону, как ему казалось, юга, вдоль двух толстых и бледных сечений горизонта и навстречу третьему. Температура воздуха с приходом утра не поднималась, или же детектив, под своим тонким позёрским плащом, просто вконец озяб. Но, вопреки не радующему климату этой бескрайней пустоши, никаких даже самых слабых и мимолетных ветряных порывов Рампо не ощущал, от чего на самом деле стоило насторожиться. Или отметить промах со стороны Эдгара, как натуралиста, удосужившегося даже упомянуть в своем сочинении какие-нибудь погодные явления. Рампо шел, не оставляя за собой следов, но периодически, на всякий случай оглядываясь. Тонкими подошвами ботинок он чувствовал шершавую и слегка уже пожелтевшую пленку грязи, неясного даже ему происхождения, довольно толстую, чтобы полагать её продолжительное нарастание, и в меру тонкую, чтобы отличить от поверхности. Она затвердела, голая и мягкая, точёная острым воздухом этой земли и засохла, шелушась под ногами. Из-за этой грязи, быть может, поступь Рампо была практически не слышна, а значит и шаги посторонних он издалека бы не уловил. Но опасения на этот счёт не мучили его долго. Небо светлело, сливками разливаясь по фантомному куполу атмосферы. Горизонт становился всё ближе, и Рампо казалось, что он вот-вот доберётся до края земли, и уже никакая живая душа не достанет его. Утренняя туманная дымка осела над поверхностью того, по чему детектив держал свой путь и вдали, сквозь неё, забрезжила едва различимая фигура. Рампо не мог определить, движется ли она в его сторону, или удаляется. На скором ходу он невольно запнулся, покачнувшись как деревянная кокеси, и замер, судорожно втягивая воздух. Он хотел крикнуть, позвать путника, но ни то от колкого озноба, не то от страха, — но, конечно Рампо назвал бы последнее волнением, — горло пересохло. И единственное, о чём сейчас он мог думать — видит ли его тот неизвестный тоже? Туман становился гуще, или фигурка всё же двигалась в обратную от Рампо сторону, но невольно он подался вперёд, стремясь не потерять её из виду. Возможно ли, что именно на погоне за этим человеком и строится вся история? Или Рампо встретил самого главного героя и теперь должен предотвратить его смерть? Или убийства, совершённые им. Прикидывая, на что хватит Эдгара, детектив ускорил шаг, в надежде всё же уведомить человека о своём существовании. А может, чтобы убедиться в его собственной, Рампо, вменяемости. С каждым шагом фигурка становилась всё чётче, она преобретала человеческие черты и цвет. Рампо уже мог рязглядеть красное пятнышко юкаты, шлейф от оби и то, как сминалась узкая юбка, когда под ней ступали ноги. Фигурка оказалась намного ближе, чем он расчитывал — всё-таки на глазомер ему никогда не следовало полагаться. Когда Рампо находился шагах в тридцати от преследуемой цели, она замерла и обернулась к нему. Это была девушка. Девушка, и странно знакомая: красная юката с длинным жёлтым поясом оби, белая лента на угольных волосах, круглое детское лицо. – Кёка!.. — Он позвал, но кажется остался Кёке безразличным. Она стояла, маленькая и бледная, чёрными глазами провожая его беспокойство. Стояла, будто не дыша. Рампо шёл, чуть сбавив темп, в наивном опасении, что Кëка — всего лишь мираж, пёстрый фантом, направляющий его в тупик. Впрочем, зная о свойственном Эдгару романтизме, детектив мог полагать, что в какую бы сторону он ни пошëл, или не посмотрел, даже оставаясь на месте, — рано или поздно он приметил бы её красное пятнышко. И поиск, в котором он продвигается, не имеет определённой стороны. Рампо становился всë ближе к Кëке, рассматривая еë с нескрываемым подозрением и к своей досаде не цепляясь ни за единое несоответствие. Но что-то в этой Кёке всё же было неправильным, что-то мелкое, единственное и очень важное, делающее весь её образ фальшивым. – Кёка, ты ведь не знаешь меня? Ты — не сотрудник детективного агенства? Девушка молчала. Она не проявляла никаких признаков беспокойства, кукольное лицо застыло с выражением забвенного равнодушия. Рампо не мог точно сказать, слышала ли она его вообще. Только глаза, спокойные и пустые, наблюдали за ним, смотря насквозь, через чужое тело, будто он всё ещё в тумане, вдали от неизвестной фигурки, а она ждёт его уже очень долго. На шее у Кёки, как и прежде, когда она работала в мафии, висел шнурок, но сотового телефона, предмета силы другого эспера, на нём не было. Только детский брелок-зайчик. Опираясь на это Рампо сделал три вывода, ни один из которых, впрочем, нельзя было подтвердить: История Эдгара протекает в пределах времени, когда беспроводных телефонов ещё не изобрели, а может здесь подобная техника не доступна. Или эта Кёка попросту не способна разговаривать. Или же в этом мире нет сил эсперов вовсе. Тем не менее, если Кёка — герой книги, это очевидно может значить, что кто-нибудь из его знакомых или из приятитей Эдгара тоже имеют место в истории. Губы Рампо невольно растягивались в улыбке, от мысли что ему придётся расследовать дело, где против будет выступать Дазай, или, например, Фукудзава. Кёка постояла с полминуты ещё, уже не обращая никакого внимания на Рампо, а глядя в даль, в то место на небосклоне, откуда совсем недавно появилось солнце, потом повернулась, опять, в ту сторону, куда держала путь и пошла, так же медленно и невесомо. Она не давала никаких знаков Рампо, не пыталась изъясниться вообще, но из-за чего-то детектив понимал, что ему непременно следует пойти вместе с ней. А солнце поднималось всё выше, и Рампо к своему недовольству не заметил, чтобы с рассвета оно сбавило обороты. Слова Эдгара подтверждались с каждым их шагом, с каждой песчинкой или вмятиной, задетой их тенями и уже через несколько часов этой истории должен был прийти конец. Через несколько только для Рампо, разумеется. Но он справедливо удивлялся, как Кёка могла ещё идти так ровно, не сбавляя шаг и дышать, мерно и коротко, ведь если она персонаж книги и чувствует время иначе чем Рампо, её путь занимает уже долгие и долгие часы. Она, должно быть, шла и ночью. А сам детектив, не привыкший к длительным прогулкам, к тому же при таких собачьих температурах, начинал уставать. Рампо знал, что даже если посмеет спросить у своей спутницы о чём-нибудь, она не ответит. Однако хотелось разбавить гулкую сухую тишину хоть чем-то, хоть бесцельной репликой. И он задал вопрос, в сущности ни к кому не обращаясь: – А куда, собственно, мы направляемся? Сухое молчание. Кажется, даже если бы они были в горах, или под сводами высоких потолков и меж каменных стен, его голос бы не отдался эхом. Сегодняшний день, пусть такой короткий и вообще вымышленный, можно было причислить к ряду паршивых. Рампо не любил пустоту, не любил ходить, а также не получал никакого удовлетворения от разговоров с самим собой. Давиться холодным воздухом было неприятно, приходилось то и дело облизывать губы, а в горле загустилась хрипотца. Он уже собирался остановиться, позвать её, но тут Кёка обернулась. Без всякого выражения, спокойная, как и была, она указала себе через плечо, в самую гущу низкого туманного осадка, медленно рассеивающегося на их пути. Рампо прищурился: Через пелену, там, где он думал ещё стелется небо, мелко и одними только неровными контурами появлялись низкие и короткие фасады зданий. Рампо не мог определить, был ли этот жест ответом на его вопрос или призывом заткнуться, но он ускорил шаг и поравнявшись с Кёкой, в поддержку ей кивнул. Слишком холодно и противно было бы что-то снова ей говорить, или, тем более, думать о том, что она, хотя бы косвенно, значит в сюжете. Рассуждая типичным для Эдгара построением частей в романе, Рампо полагал, что преодолел пролог и Кёка навряд ли окажется главной героиней. Он не философ, и пустота и одинокий путник в ней ничего ему не говорили. Только колкий воздух мерным, везде одинаковым потоком шёл навстречу, неприятно ложась на лицо. Детектив хотел попасть в череду событий, расследовать дело, стóящее жанра и обрести компанию порадушней этой блеклой кукольной Кёки. Поскорее бы избавиться от её присутствия... Здания подплывали, медленно и торжественно, словно партия небольших патрульных ледоколов, разрезая холодную матовую дымку. Иными мгновениями она застилала их почти полностью и только тёмные сечения оградок, причудливым изгибом тянущихся вдоль кровли, и короткие трубы, из которых, казалось, никогда не шёл дым, торчали во мгле. Рампо уже мог разглядеть неровные массивы стен и треугольные крыши, опорные столбики и узкие голые террасы. Всё, каждый незатейливый элемент, каждый прутик и завитушка, было выполнено из той же неизвестной породы, — не то щебня, не то кости, на которую Рампо с Кёкой сейчас опирались, по которой держали свой путь. Грубо выпиленные проёмы, служащие окнами и дверьми не были обшиты, только завешаны изнутри тряпками. Из комнат, — на сколько Рампо мог видеть сквозь рубленые отверстия, — разделённых так же только тканевыми перегородками, не сочился свет. Над дверьми или вдоль улочек не имелось ничего, походящего на фонари. Однако, в противоположность пустоши, где Рампо не пришлось увидеть никаких элементов флоры, между низкими стенами были вырыты небольшие ямы, хаотичного размера и формы, обитые по краям деревянными досками и засыпанные настоящей землёй. Из неё редкими пучками росла трава. Неловко покосившись и сжавшись, как от холода, вились кусты. Под фронтами кое-где висели корзинки или горшки с тухлого вида цветами. Распустившись они словно показывали язык. Это несколько облагораживало территорию, хотя она не казалась ухоженнее или живее. Напротив, почти всё здесь указывало на хрупкость и прозрачность. Ничто не было обжито, и, наверное, этот эффект придавал материал, прилипший и растянувшийся на каждом скате и на каждой поверхности, бесцветный и везде одинаково гладкий. Даже оставленные местами трещинки, прямые, ровной толщины, казались естественными, не от руки человека. Весь сектор был ограждён неглубоким рвом с водой, — гораздо менее аккуратным, в отличие от частных газонов. Он был обит тонкими деревянными панелями, неаккуратно, будто наспех. Из щелей между плохо сшитыми досками проглядывало нечто бурое и грязное. Подходя ближе Рампо с отвращением вдохнул смрад гнилой плоти. Ров, как и газоны, тоже весь был обшит деревом, но вода в нём имела мерзкий бордово-коричневый цвет, и Рампо мог поспорить, что там, на дне, отнюдь не ил так загустел. Над рвом был проведён верёвочный мостик, от него тянулась самая широкая улочка, направляющая прихожан к бледно мерцавшему в тумане, высокому постаменту. Перед ним дома будто расступались, отгораживали между собой нелепой кляксой плац. Рампо мог предположить, что там раскинулось нечто вроде площади, и, вероятно, городок был выстроен вокруг неё одной. Все дороги, рваной сеткой разделяющие дома на короткие блоки, вели к ней и стрелки домов указывали в том направлении. Кёка провела Рампо по мосту и остановилась, не давая больше никаких знаков. Сам Рампо не горел желанием вот так просто, через главную, как он себе отметил, улицу, заходить вглубь города, так что остался благодарен своей спутнице. Впрочем, не ясно, была ли кротость Кёки проявлением особой деликатности, — она всё ещё не сказала ни слова, хоть и не привлекла никого, кто мог бы это сделать. Но вряд ли бы ей кто-нибудь ответил, — Город, казалось, уже долгие дни пустовал, приняв их холодно, отвечая на каждый вздох глухим эхом, делая в своём густом туманном мареве каждое движение тяжелым и заторможенным, и пряча, быть может, на дне кровавого рва или в тенях своих нелепых построений следы ужасного побоища. Конечно, Эдогава понимал, что его восприятие должно быть искажено, ведь это книга Эдгара, в навеянных им грезах точно прячется какой-то подвох, но уже на мосту, перед тем как замереть, он невольно сбавил шаг и притаил дыхание. – Ну так? Что это за место? — Прошептал он, потирая окоченевшие ладони. Кёка покачала головой, в знак того, что не собирается ничего ему объяснять. Как будто знала, что является этапом некой запутанной детективной игры. Рампо это раздражало, он представлял, каким, наверное, неторопливым должно быть повествование в этой книге. – Тогда, прошу прощения, но что... Кёка снова покачала головой и приложила палец к губам. Она смотрела на главную улицу, чего-то выжидая.