Ночь в студии

Люди вокруг - будто гигантская, орущая биомасса. Они пестрят одеждами, напитками, что через край стеклянных бокалов и пластиковых стаканчиков льются. Украшения звëздным светом под неоном сияют, бисер на одежде отражается от лучей ядовито-жëлтого и розового света в прожекторах, и прямо в глаза бьëт. Да и сами люди будто изнутри сияют - таких цветов, фасонов и текстур он, кажется, не встречал никогда. И ему это совсем не нравится. Это отторгает. Загоняет тëмную и прохладную, будто мартовский ветер в едва оттаявшем поле, душу в жаркую и душную, прокуренную дешëвым табаком и палëным алкоголем вперемешку с мутным порошком нору. В этот гигантский зал с этим цветастым танцполом, на котором все знакомятся, давят друг другу ноги, пинаются, хватаются бесцеремонно за одежду и не только. Давят друг друга, не замечая, отдаваясь оглушающей музыке с полной отдачей. Обсидиану это не нравится. Совершенно и абсолютно. Он не терпит долгого шума, ему сложно всë время оставаться гиперактивным милашкой с безумной улыбкой под маской. Его социальная батарейка садится быстро, наверное, даже слишком. Поэтому он сидел за стойкой бара, потягивая какую-то молочную жидкость через трубочку, и... - Обси! Обси, ты там не уснул? Он вздрагивает, втягивает слишком быстро и тут же об этом жалеет, заходясь в безостановочном кашле. Спереди слышен весëлый смех, и на искусанные губы сама собой потихоньку приползает неловкая, нежная улыбка, которую не заметишь сквозь небольшую прорезь в маске. Душенька - тот, кто его сюда притащил. Его крошечный лучик в этом царстве алкоголя, хаоса и музыки. Милый юноша с медно-рыжими кудряшками, мягкой смуглой кожей и россыпью веснушек на лице и плечах. Они, кстати, были сейчас оголены: на юноше только чëрная сетчатая майка, да джинсы в облипку. В отличии от Обси, который из украшений разве что подвеску с звездой надел, Душенька же разукрасил себя, как только мог. Две клипсы на одном ухе, и серëжка с самолетом на другой; тонкая серебрянная цепь на тонкой шее с острыми ключицами; серебрянный глиттер на веках, который в неоновом свете прожекторов сиял удивительно прекрасно. Да. Душенька сам по себе был прекрасен. Не только внешне, этот очаровашка решил в ущерб своему веселью сидеть здесь, вдалеке от общего безумия к которому он был бы невероятно рад присоединиться, и мило беседовать с стушевавшимся Обси, которого он сюда непонятно зачем привëл! Ещë и потягивать спокойно какие-то безалкогольные, мягкие напитки. Практически в полном одиночестве. Юноша, в полном расцвете сил, ещë и красавец. Просто сидит, с другом, и тихонько болтает. Обси был ему безумно благодарен. - А?.. А, да есть немного, да... - Ну ты и засоня, блин, - каштановые глаза щурятся, а на персиковых губах возникает хитрая улыбка. - Сколько ты, говоришь, спишь, с учëтом ваших просмотров и сессий? - Ааа.. - он тянет задумчиво, неловко почëсывая голову и отводя взгляд. Правду говорить отчаянно не хотелось. - А что мне за ответ будет? Душенька смеëтся искренне, от души. Обси не может оторвать от восхищëнных глаз от того как подпрыгивают его плечи, как поднимается и опускается едва проглядывающаяся сквозь тëмную сетку грудь, как его тонкие и чертовски красивые пальцы цепляются за мягкие губы, в попытках прикрыть раскрывшийся в момент радости и веселья рот... Чëрт. Это точно уже не совсем дружеская симпатия и восхищение человеческой красотой. Ему точно в коктейль ничего не подмешали? - Ну, - смех всë ещë витает в воздухе, оседает на расплывшихся в довольной ухмылке губах. - Как насчëт желания? Всë же, ты раз.. Подожди, какой? - он задумывается, делает умное лицо и застывает на несколько секунд, тихо мыча, силясь вспомнить нужное число. Обсидиану отчаянно хочется потянуться за карандашами и бумагой в сумке. - Семнадцатый, если я не ошибаюсь, отказываешься. Не понимаю, что за жуткий секрет стоит за тем, сколько и где ты спишь, но ты меня давно заинтриговал, дружище. Обсидиан соглашается не думая. Он сам не знает, почему не хотел говорить своë подобие расписания(вернее его мятые огрызки и попытки как-то переделать, искромсать, перевернуть вверх дном и так далее), но раз уж это привело к такому результату... Он совсем не против. Глаза, в которых хочется просто-напросто утонуть, распахиваются в ужасе. Тонкие брови взлетают к лбу, а губы приоткрываются, не в силах подавить удивлëнный вздох. Он тут же меняется в лице, смотря на него то ли с жалостью, то ли с злобой. Возмущается, как так можно своë тело гробить, удивляется своей недогадливости, чего это его лучший друг вечно с такими мешками под глазами ходит, что туда пару котов запихнуть можно. Но вздыхает в итоге удручëнно, подпирает голову рукой, уперев локоть в лакированную барную стойку, и немного ей качает. На просьбу удивляется уже бог знает какой раз за этот вечер. Вздрагивает, промаргивается, пытается тормозящим и расслабленным мозгом осознать, что от него требуют - и расплывается тут же в осоловевшей улыбке. Мол, думал, его уже никто с художественного курса не догадается позвать, а тут - вон как, наконец-то! Мечты сбываются, ура, его заметили. Пускай и какой-то зашоренный четверокурсник, который по тëмным углам от взглядов прячется. Тëмная личность, которая при правильном угле и определëнном свете компании расцветает лучезарной улыбкой и радостным блеском в тëмных глазах. От которого часто пахнет акрилом, который так и хочется поглубже вдохнуть, бумажным скотчем и тëплым грифелем. Есть в нëм что-то такое, что Душеньку будто магнитом тянет. Из раза в раз, они снова и снова списываются из-за какой-то мелочи, и в итоге проводят за диалогом всю ночь напролëт. Он совершенно не жалеет, что познакомился с этим странным художником, даже наоборот. Жалеет, что не сделал это раньше, когда в один с ним год поступил на дизайнера. Поэтому они спокойно продолжают какой-то отстранëнный диалог, попутно садясь в его потрëпанную, но, в сущности, хорошую машину. Подпевают совершенно случайной песне на радио, мчась по ночному городу, смеясь и тихо радуясь выдавшейся возможности побыть дальше от беснующейся толпы. Знал бы Душенька, чем это закончится... Он бы точно согласился. В студии прохладно, и свежий ветер гуляет. Он ëжится, после жара в клубе и тепла старенькой машины тут по коже мурашки бегут, а острые плечи сиротливо прижимаются вместе с руками к груди. Обси на него смотрит жалостливо, и спешит закрыть окно в помещении. Окон тут было несколько, и все - панорамные, с чудесным видом на город. На другие дома с витиеватыми карнизами и чугунными балконами, на проезжую часть, по которой раз в пять минут машины куда-то мчат, на длинные и освещëнные жëлтыми фонарями пыльные тротуары. Он стягивает майку медленно, томно, будто нарочито красуясь ровным загаром и поджарым телом, которое скрывалось под этой тëмной сеткой. Стягивает штаны аккуратно, случайно и совсем немного зацепив пальцем краешек боксëров, на секунду оголив плотное бедро. Смотрит искоса на художника в углу комнаты, как тот его взглядом пожирал, следил за каждым движением, ловил каждый блик, каждый вдох. И сам в ответ смотрит, ухмыляется хитро, наклоняет слегка голову. Он приближается медленно, осторожно. Бледная кожа в лунном свете и отблеске далëкой желтизны отдаëт мëртвой синевой, и только едва заметно розовые щëки, которые так усердно маской закрывают, показывают, что этот человек живой. И не просто живой. В глубине своей души он весь трясëтся от волнения, готов визжать и бесноваться от того, насколько Душенька идеален. Ему плевать, что могут говорить другие, что он низкий, заносчивый, через чур хитрый и саркастичный. Обсидиан видит только сверкающие под серебрянным светом глаза, в которых хочется забыться навсегда. Но пялиться слишком долго нельзя. Иначе через чур очевидно будет восхищение в его собственных глазах, слишком заметной станет дрожь от счастья в пальцах. Нужно что-то делать. Сделать то, зачем они вообще сюда приехали. Обсидиан шумно вдыхает, на секунду закрыв глаза и успокаивая тремор в руках. Не решается прикоснуться к чистой красоте перед собой, делает крошечный шажок назад, и с ног до головы его оглядывает. - Тааак.. Что мне нужно сделать? - А, н-ну, подожди.. Сейчас я, это.. Так! Сейчас место сооружу, и, гм, можно начинать.. Он стремительно мчит в другой угол студии, хватает стул и кремовую штору какую-то. Разглядывает с секунду, кивает сам себе, и выходит на середину студии, куда лунный свет лучше всего падает. Укладывает ткань получше, и кивает Душеньке, чтобы подходил. Когда он сидит перед ним - раскрытый и расслабленный, осоловевшим взглядом заглядывая ему в глаза, вальяжно развалившись на стуле - дышать становится чертовски тяжело. Обси нерешительно прикасается к рукам, ведëт аккуратно за запястья, мягкие и тëплые конечности нужным образом подставляет. Задерживает дыхание, чувствуя, как жар по щекам расплывается, когда приходится за рëбра придержать, чтобы получше его устроить. И вот, он стоит перед ним на одном колене. Душенька смотрит сверху, ухмыляется довольно, смотря как Обсидиан не решается его за ноги взять, чтобы передвинуть получше. Вглядывается в полуприкрытые, тëмные и мутные глаза товарища, и наблюдает. Выжидает, можно сказать. Ищет подходящий момент, чтобы сделать то, о чëм весь вечер уже думал. Сделать так, чтобы Обсидиан запомнил эту ночь надолго. О, и он еë запомнит, ещë как... Прохладная, бледная ладонь аккуратно берëт Душеньку под колено, и отодвигает в сторону. Дыхание опять сбивается, разгибаться и вставать, разрушая тихую и странную, но чертовски приятную и волнительную атмосферу совершенно не хочется, а надо. И он встаëт. Опирается по привычке на чужую ногу, пальцы немногим далее колена двигает, и.. Замирает, как был, наполовину разогнувшись, чувствуя на своих пальцах чужую ладонь. Глаза даже поднимать не приходится, чтобы понять довольную - как у сытого кота - улыбку на мягких губах Душеньки. Лицо багрянцем уже пылает, хотя, казалось бы, его просто взяли за ладонь! Но вот другая проблема. Его взял за ладонь Душенька. Душенька, который сейчас будто Дионис на виноградных лозах лежит. Красивый до невозможности, весь словно сотканный из чистой меди и жаркого света. Не тëплого, нет. Удушающего и жгучего, до такой степени, когда в собственной коже становится до одури жарко и тесно. Рука с ладони перемещается на подбородок, и поднимает его. Улыбается лучезарно, но смотрит вопросительно. Мол, стоит ли продолжать? Не против ли Обси? Или, наоборот, ему это всë не нравится, и он вот-вот с визгом вскочит, пытаясь неловко и смущëнно отшутиться? Обсидиан не отступает. Он моргает несколько секунд, втягивает шумно воздух. Маска с лица сдирается без задней мысли. Губы у Душеньки на вкус действительно как персик. Надо будет спросить, какой гигиеничкой он пользуется. В ту ночь Обсидиан так и не порисовал, как хотел. В ту ночь рисовали на Обсидиане. Укусами и поцелуями.