Мироходец в башне

Может быть, потеря памяти – и правда является достаточной проблемой, ведь Мироходец не помнит совершенно ничего. Ни своего родного мира, который он так старался отыскать вместе с Эо и Седриком, ни своей семьи и родных, ни друзей… абсолютно ничего.       Однако самые базовые знания внутри Лололошки все-таки сохранились. Так, он не забыл свое собственное имя. Таким образом, физическая память помогает ему в бою умело обращаться мечом или другим попавшим под руку оружием. Таким образом, он помнит, как мастерить те или иные предметы, ведь руки делают все сами собой, не нуждаясь ни в каком напоминании извне.       И точно так же, внутри Лололошки по-прежнему хранятся знания о соулмейтах, которые имеются у каждого человека в этой вселенной. И знания о том, что своего избранника, ты можешь видеть во время сна – чтобы впоследствии, когда ты с ним встретишься лицом к лицу, сомнений остаться попросту не могло. Чтобы при встрече в реальности ты сумел сразу узнать его. Смог отыскать в толпе незнакомцев и наконец-таки сойтись с тем, кому ты уготован судьбой.       Вот только даже в этом отношении Мироходец ощущает тревогу. Думая о своей судьбе, думая о возможной второй половинке, он время от времени ощущает тоску, очень схожую с тоской по утрате родного мира, о котором никак не может ничего вспомнить, и который, возможно, уже никогда не найдет на своем пути. Тоску, ноющую где-то в груди под сердцем, и задающую такие же отчаянные тихие вопросы – а где же его соулмейт? Что с ним? Встретит ли он его когда-нибудь? Или, что хуже, вдруг он его уже потерял – ведь ни во снах, ни в реальной жизни он не встречал никого, от чьего вида сердце будет сжиматься. Того, от чьего присутствия внутри словно что-то перевернется, зажигая огонек чего-то теплого и, должно быть, очень приятного…       Вдруг он уже встречал свою судьбу в одном из миров? До того, как оказался здесь, в Междумирье? До того, как был отправлен Фарагондой в Видомнию? До того, как потерял память, а галлюциногенный паразит расшатал всю психику, заставляя теряться в реальности и в иллюзии?       Что, если у него уже был найден соулмейт? Но оказался потерян вследствие его путешествий? Оказался забыт, и теперь одиноко, бессмысленно ждет его где-то среди тысяч и тысяч миров, а Лололошка о нем даже не может ничего вспомнить?       Подобные мысли угнетают, заставляя качать головой из стороны в сторону, и отчаянно пытаться отвлечься. Отвлечься на что-то другое. Отвлечься на что-то более существенное – вот, например, сейчас ему нужно поработать, чтобы накопить скинтов и отдать долг Лису. А сейчас ему необходимо срочно найти железо, а вот сейчас нужно поговорить с Седриком в лаборатории замка…       Возможно, именно поэтому Мироходец так активно загружает себя работой и какими-то делами, порой даже не особенно ему нужными. Это ощущение занятости и полного погружения в конкретную работу помогает отвлечься от тоскливых размышлений «А что же все-таки было в моем прошлом?». Помогает не забываться в тревоге, которая и без того бьет молодого парня по несколько раз на дню. Помогает не сойти с ума еще больше, позволяя ощущать хотя бы какую-то стабильность под своими ногами, и не упасть в бездонную яму еще глубже.       И Лололошка делает для этого все возможное. Добывает различные руды, обустраивает дом в Эрессии, где он жил много веков назад, проводит эксперименты вместе со старым-новым знакомым и пытается выяснить, что же происходит с его организмом, и почему приборы показывают, будто бы его мозг по каким-то причинам «мертвый».       Однако все идет совершенно не по плану, когда Седрик вдруг переносит Лололошку в симуляцию… симуляцию, которая с первых же секунд пугает Мироходца до ужаса, и которую он впоследствии вспоминает еще очень и очень долго, не в силах справиться с ощущениями, которые пришлось пережить там.       Он помнит каждую мелочь. Проклятая Фарагондская башня. Сама злодейка, ставшая кошмаром для всех мироходцев и для него самого. Парень в оковах, который стойко переносит мучения от сумасшедшей женщины, ликуя о побеге некого 993. Побеге того, кем, Лололошка понимает сразу – является он сам… ведь не зря же он помнит все эти коридоры. Не зря он мгновенно вспомнил табличку с номером «993», которая была прямо над комнатой, в которой он находился однажды. Не зря он ощутил тихий инстинктивный ужас, стоило только увидеть лицо трижды проклятой женщины – и хотя ее лица он до этого не мог вспомнить, все его существо мгновенно восстало против нахождения в одном помещении с ней, даже если это всего лишь жалкая симуляция.       Вот только – действительно симуляция ли?       Лололошка не помнит этой комнаты. И более того, он уверен, что никогда бы в нее просто так не смог попасть – судя по обстановке, судя по страдающему в оковах юноше, это помещение создано непосредственно для пыток провинившихся перед Фарагондой. Так просто в нее не попасть. И уж тем более – так просто из нее будет выбраться невозможно.       Но он находится в ней здесь и сейчас. Он слишком живо видит перед собой искривленное гневом лицо седой женщины, он слишком ясно видит перед собой стены башни, ее кирпичи, мелкие трещины, лежащую где-то в уголках мелкую пыль…       А еще он видит того, чего видеть никак раньше не мог. И уж более того – он чувствует то, чего почувствовать никак не планировал и не ожидал.       Он помнит, как впервые увидел человека, закованного в цепях. Помнит, как бросил на него взгляд – и все его существо в один миг словно пронзило насквозь тысячами игл, а по коже расползлись тысячи и тысячи мурашек, парализуя. Заставляя сердце забиться чаще, а глаза – впиться в зеленоглазого юношу перед собой, смотря на него так, словно именно он представляет собой центр всего этого мира. Центр Башни. Центр Междумирья. Центр мира внутри самого Мироходца.       Он помнит, как взгляд сам собой приковался к пленнику. Так крепко, так отчаянно, не в силах оторваться ни на секунду, и вынуждая все смотреть и смотреть на него, вылавливая каждую деталь, запоминая каждую черту в его образе, ловя каждый вдох с выходом, отмечая каждый миг, когда губы юноши складываются как-то иначе, а пальцы в бессилии сжимаются и разжимаются, явно выдавая усталость от нахождения в железных оковах...       И лишь когда метка на шее Лололошки вспыхивает, словно огонь – лишь тогда ему, с тихим вскриком, удается отвлечься от зеленоглазого Мироходца, тут же падая на колени, и хватаясь рукой за шею.       Ровно в том месте, где у каждого человека с самого рождения находится крохотная метка в виде пятиконечной звёзды, которая начинает пульсировать лишь в том случае, когда твой соулмейт оказывается в опасности. Как бы предупреждая. Как бы говоря, что необходимо действовать. Что случилось что-то страшное и очень серьезное. Как бы говоря, что соулмейт находится в по-настоящему критической ситуации. Как бы говоря, что он отчаянно нуждается в твоей помощи, и что его жизнь может находиться сейчас буквально на волоске...       Лололошка помнит, как он, прикрывая метку ладонью, вновь поднимает голову на плененного Мироходца, смотря на него будто бы новыми, широко распахнутыми глазами. Глазами, которые увидели гораздо больше, чем могли видеть до этого. Глазами, которые осознали, что – а вернее, кто именно – находится прямо перед тобой.       Однако, по правде говоря, типичной красотой здесь даже не пахнет ни в коем разе – измученное лицо, бледная кожа, отеки и синяки на запястьях, где их сжимают железные кандалы, мешки под глазами и взъерошенные пыльные волосы совершенно не располагают к чему-то похожему на восхищение. Однако Лололошка же и не испытывает именно эти чувства – нет, он ощущает нечто совершенно иное... Он ощущает отчаяние, под которое сжимается его сердце. Он ощущает яростный крик где-то в самой глубине своей сути, рвущийся наружу и умоляющий сделать хоть что-нибудь, чтобы прекратить невыносимые пытки. Разорвать оковы, разорвать Фарагонду на части, защитить пленника от любых попыток причинить вред, перенимая его горькую участь на свою шкуру.       Он смотрит на то, как похож на него неизвестный. Моргая, осознает, что у них по приятному совпадению абсолютно идентичные волосы по расцветке. Осознает, что этот взгляд – яростный, не смотря на получаемую мальчишкой боль, до невозможности похож на его собственный. И вот, в следующие секунду уже во всём, все больше и больше, в каждой черте, в каждом изгибе брови, в каждой полуухмылке через страдания – Лололошка узнает в юноше самого себя. Узнает тот же азарт, ту же стойкость, ту же готовность противостоять любому вызову от судьбы. Понимает, что на месте бедняги он вел бы себя точно так же…       И эта схожесть, эти ассоциации, всплывающие в мозгу, эта пульсирующая метка на шее, с каждой минутой все больше и больше – они заставляют Мироходца замереть на месте, ловя себя на осознании…       Внутри Лололошки все будто бы переворачивается в один миг. Он смотрит, не веря самому себе. Не веря своим глазам – но чувства, которые ураганом бушуют теперь внутри, не дают усомниться в реальности происходящего. Не дают усомниться в том, что именно сейчас случилось, и что он лицезрел того, кто уготован ему судьбой. Того, от одного вида на чьи страдания становится до невозможности больно, словно это он сам запечатан в оковах. Того, кто является его соулмейтом...       «Соулмейт?.. Неужели?..»       Лололошка помнит, как пронзило его подобное осознание. Как весь воздух мгновенно оказался выбит из его груди, и как в ту же секунду отчаянные смешанные чувства, какой-то необъяснимой нежности к человеку перед собой и одновременно бессильной ярости – заставляют его вскочить на ноги, порываясь добраться до зеленоглазого Мироходца. Порываясь добраться, освободить, укрыть собой, защитить от жестокой участи! Увести прочь из этой башни, которая терроризирует родственную душу, и которая за этот счёт причиняет будто бы физическую боль самому Лололошке.       Этот человек, до невозможности похожий на него, лишь с глазами зелеными, а не карими, действительно в один миг устраивает в душе потерянного Мироходца настоящий ураган, который он выдержать не в состоянии. Но все, что тот оказывается способен сделать – это лишь вскинуть руку вперёд, выкрикивая громкое эмоциональное «Нет!», за секунду до того, как Фарагонда вдруг отдает приказ о запуске новой пытки. За мгновение до того, как Лололошку ослепляет яркий белый свет, вынуждая споткнуться о собственные ноги и порывисто закрыть лицо ладонями, спасаясь от невыносимо ярких лучей. – Нет! – кричит он, выкидывая руку вперед, но уже оказывается не в силах хоть что-либо предпринять. Лололошка помнит, что после этого он ещё несколько долгих секунд не видел и не слышал совсем ничего. Голос Седрика, беспокойно окликивающий его, доносился до Мироходца, словно сквозь вату. Словно сквозь невидимую, но очень толстую стену, отделяющую их друг от друга на несколько километров, и не позволяющую услышать, как следует.       Да и, если честно – Лололошка и не особо старается вслушиваться в его речь. Ведь все его мысли оказываются сплошь заняты Мироходцем из своего видения. Заняты встречей со своим соулмейтом, который прямо сейчас все еще страдает где-то в Видомнии. И которого сердце так отчаянно призывает спасти. Спасти как можно скорее.       Симуляция, которая должна была служить обычным тестом для проверки работы мозга, оказалась чем-то гораздо большим. Симуляция оказалась видением, которое открыло Мироходцу гораздо больше, чем можно было бы ожидать. И, сохраняя, запечатывая полученную информацию где-то в самой глубине своего сердца – Лололошка клянётся себе, что сделает все возможно, чтобы разрушить проклятую башню. Чтобы свергнуть ее жестокую хозяйку. Чтобы подарить освобождение томящимся там Мироходцам. И что бы освободить своего соулмейта, которого он так долго искал, а потому просто не может бросить на растерзание проклятой ведьме.       И уже на этот раз, Лололошка четко осознает, что это никакая не игра его подсознания. Не новая галлюцинация и не вновь давший слабину рассудок. А самая настоящая реальность, самое действительное видение – ведь даже в искаженной Проппии, которую однажды демонстрировал ему паразит, Мироходец не почувствовал никакой связи с этим миром, а на встречах с принцессой ощущал лишь холод и отчужденность. Непринятие, которое совершенно не похоже на вмиг разгоревшееся в его груди пламя, стоило только увидеть зеленоглазого юношу, пленившего не столько своим внешним видом, сколько каким-то душевно ощутимым родством. Которое окатило Лололошку, словно холодная вода в особенно жаркий день. И которое будто бы установило между ними прочную связь, ощущаемую теперь словно физически, даже после выхода из симуляции.       Даже иронично выходит, если подумать так... в иллюзорной Проппии Лололошке приходилось спасать принцессу в башне. А сейчас он вновь должен спасти кого-то. И все так же спасти из башни. Только теперь не девушку, а юношу, отчаянного и храбро смотрящего в глаза опасности. Только уже не принцессу, и не будучи «доблестным рыцарем», а такого же, как и он, обычного Мироходца. Только теперь не от сказочного дракона, а от сумасшедшей женщины, возомнившей, что она может ломать множество судеб во благо своего честолюбивого эго.       И только на этот раз – это желание в нем самое искреннее, которое только можно представить. Самое яркое и неподдельное. Сильное. Отчаянное. Не навязанное другими. Не то, которое является просто побочным «квестом» или вежливым жестом, что не позволяет отказать попавшей в беду семье. А действительно идущее из самой глубины его сути, и которое не остановится ни перед чем, пока зеленоглазый юноша не окажется на свободе. Пока не вдохнет полной грудью и совершенно спокойно чистый воздух, по которому так истосковался. Пока не исчезнут синяки с его светлых рук и пока не залечатся ссадины. Пока не исчезнут синяки под глазами, пока не уйдут из головы кошмары, а сердце наконец не застучит ровно...       Лололошка знает, что не остановится ни перед чем, пока не выпустит Мироходца из проклятых башенных стен. Пока не прижмёт его крепко к своей груди, как самое дорогое существо во всей мультивселенной. Выдыхая с облегчением. И обещая, что больше не допустит его страданий.       Потому что эти глаза, цвета юной зелени и самого-самого расцвета жизни, не должны испытывать такой адской боли. Глаза его собственного, пускай и не некоронованного, но все же принца. Принца его сердца.