Синяя папка

      Сидя на лавке автобусной остановки, Чимин с уверенностью может сказать, что жизнь-то ему досталась неплохая. Даже потеря в нежном возрасте матери не ударила по его семье так, как порой по семейным узам бьют смерти близких. Чимин шаркает носком туфель, размышляя, провожает взглядом проезжающий транспорт и машины.       Отец всегда волосы на себе рвал, обеспечивая достойную жизнь и счастливое детство для Чимина. Отстаивал интересы, переживал бесконечную грызню и поток оскорблений от многочисленной родни, связанной с ориентацией Чимина, работал почти без выходных ради того, чтобы Чимин ничем не отличался от одноклассников, брался за его поступление и поддерживал желание стать редактором.       Чимин любит папу всем своим сердцем, он благодарен ему за то, что тот для него сделал, и ни в чём не винит.       В его сердце теплится много любви, но ее, к сожалению, недостаточно, чтобы устаканить болезненное желание покончить с жизнью, какой бы привлекательной и успешной она ни казалась. Любовь к папе, даже к противным родственникам, к близкому кругу друзей и своему любимцу — Цеце — ее не хватает, чтобы изгнать из груди картины, всплывающие перед глазами в тяжёлой ночной темноте его квартирки.       Снова шаркает ногой, глядит на очередной ненужный ему автобус. Зачем он здесь сидит? Что хочет понять? Люди бросают на него взгляды. Кто-то любуется кукольной внешностью, красивым изгибом губ, яркой одеждой. Кто-то — у кого старая закалка или же зачатки гомофобного настроения — с неким презрением, осуждением за броские тени на веках, на блестящие от глянца губы. А кто-то мельком проходится по его фигуре, тут же забывая. Чимин научился справляться со своей зажатостью от чужого восхищение, от опаляющего желания как женского, так и мужского. Чимину все равно, если его осуждают либо кидают оскорбления вслед. Чимин порой даже благодарен прохожим за безразличие. Это, в понимание самого Чимина, достойно похвалы. Значит, у человека все хорошо. Он доволен, в отличие от первых двух типов, реагирующих либо слишком хорошо, либо с точностью до наоборот.       Взгляд падает на рекламный баннер: крикливые яркие цвета, слишком много улыбок на постере, пропитанный фальшью слоган.       «Обеспечим достойный уход из жизни!».       Чимин слегка кривит уголком губ, плечо непроизвольно дёргается, это скорее привычка, чем признак отвращения, хотя со стороны может показаться иначе.       С тех пор как легализовали эвтаназию, такие вот компании расплодились так же сильно, как и те же кофейни, салоны красоты и подобная сфера предоставления услуг. В их современности абсолютно нормально то, что человек обращается в контору с красивой нереалистичной рекламой, чтобы ему спланировали самоубийство.       Эвтаназия. Красивое слово, необычное. А смысл за собой несёт вполне себе мерзкий — себя убийство. Легальное на законодательном уровне, помпезное самоубийство. Так ушла из жизни Чимина женщина, подарившая жизнь. Таким же способом хочет избавить мир он от себя.       Пальцы тянутся к тоненькому кусочку листа с номером телефона конторы, ссылкой на сайт и группу в социальной сети, в этот момент карман белых джинсов вибрирует от поступающего на смартфон звонка. Чимин на мгновение прикрывает глаза, отрывает листик и, запихивая его в задний карман, одновременно с этим старается достать телефон.        — Тэтэ! — щебечет в трубку, губы непроизвольно растягиваются в улыбку, когда на том конце Чимин слышит голос лучшего друга. — Как ты там?        — Представляешь, загремел на дежурство. Прости, Чим, ночь кино придётся перенести… снова, — в голосе Тэхена капля вины, но больше праведного негодования на проклятое горите-в-аду-сволочи-без-личной-жизни начальство. Тэхен медбрат в госпитале, у него серьезная работа, ответственная. Чимин всегда простит Тэхена, даже если встретиться не получается вот уже третью неделю.        — Не переживай. Мы всегда успеем устроить ночь кино. Я просто отдохну дома, давно не валялся на диване в обнимку с пачкой чипсов, — смеётся в трубку Чимин. Его голос привлекает новое внимание ожидающих на остановке людей: Чимин поднимается со скамейки, одергивает цветастую просторную майку, оголяет плечи под ласковым июньским солнцем.        — Первый день твоего отпуска все же, — устало выдыхает Тэхен в трубку. — Я ужасно соскучился. Штата не хватает после забастовки медсестер.        — Я все понимаю, — Чимин достает ключи, снимает со своей «Вольво» сигнализацию, привлекая ещё больше глаз. Надо же — имея тачку, парень просто полчаса сидел на автобусной остановке. — Работай спокойно.       Они прощаются после пары незамысловатых реплик, когда Чимин уже заводит двигатель, собираясь выезжать на полосу. Странно, да? Зачем ему понадобилось сидеть на остановке?       Жизнь у Чимина хорошая. Кто-то бы сказал, идеальная. Любимая работа. Заботливый отец. Великолепные друзья. Зажрался, спросите?       Чимин должен бы скакать от радости, имея то, что кому-то недоступно. Вот только в сумке у него медицинская карта с четко прописанным диагнозом «депрессивное расстройство», в бумажнике рецепт на очередные антидепрессанты, на которые у Чимина нет надежды — сколько этих дрянных таблеток он попробовал, эффект один — нулевой. И в голове рой мыслей, маленьких и жужжащих, как стайка противных мух, роящихся в любом злачном месте. Мыслей о том, что он хочет прекратить все это.

***

      На улице становится все душнее, так что Чимин, скинув туфли в крошечной прихожей, сразу же устремляется к пульту от кондиционера. Клацает кнопки, подхватывая на руки кота, ластившегося у ног и заискивающе мурлыча, ему душно, виски и шея мокрые от пота, хотя дойти от парковки до фойе дома — всего ничего.       Привычный звук включающегося компьютера доносится до ушей, когда скидывает одежду в ванной, собирается ополоснуть лицо после улицы. Чимин закидывает в рот таблетку, прописанную после еженедельного приема у психиатра, даже не запивает ее водой, привычно проглатывает. Старенький помощник гудит, загружая систему, пока он сидит в кресле перед рабочим столом, поджав ногу под себя.       Перед Чимином обрывок цветастой бумаги с набором цифр и букв, ведущих искателей на определенную платформу. В место, где можно получить желаемый покой. Чиминовы пальцы порхают над клавиатурой, вбивая в поисковую строку необходимую ссылку, он ждёт, когда откроется сайт компании с броским названием «Райские врата». Дизайн сайта такой же пестрый, как и реклама на остановке, в самом начале навязчивая анимация: мультяшный ангелок открывает золочёные ворота перед безликим человечком. Чимин хмыкает, подпирает щеку согнутой рукой и вертит колёсико мышки, пролистывая ниже. Все как везде: название, характеристика конторы, перечень предоставляемых услуг, отзывы от родственников упокоившихся и громкие лозунги.       Цеце запрыгивает на колени хозяина, на что Чимин ласково треплет маленькую кошачью голову, проглядывая отзывы. Последние графы сайта: правила пользователя, обращение в службу поддержки и запись онлайн на прием к специалисту.       Чимин, не прекращая чесать кота за ухом, зависает взглядом на кнопке «записаться», несколько минут слепо глядит в монитор, будто прокручивает мысль в голове. Записаться? Запустить машину, чье движение уже будет не остановить?       Отсчёт до конца может быть спровоцирован лишь нажатием кнопки, Чимину ничего не стоит клацнуть мышкой, записаться на консультацию. Это ведь не значит, что он действительно сделает это, да?       Цеце впивается в бедро когтями, заставляя Чимина очнуться от собственных мыслей. Он шипит на кота, показывая, что такое Чимину не по душе, но с колен не прогоняет. Закрывает сайт, выключает монитор.

***

      Снова сон. Чимину давно не снились красочные кошмары, даже сейчас, находясь сознанием внутри сновидения, Чимин фыркает, понимая: эти таблетки даже хуже остальных. Они не спасают от ночных ужасов, заставляющих его просыпаться с ледяной испариной на коже. Перед глазами красный свет, мелькает знакомая до боли улыбка. Она обманчива. Сперва покажется вам самой прекрасной вещью на свете, а потом заставит в ужасе содрогаться, ожидая худшего. Чимин распахивает глаза ровно в тот момент, когда губы на размытом лице начинают двигаться. Он говорит, а Чимину не нужно слышать, чтобы знать, какие слова выливаются из красивых губ, тянущихся в лучистой улыбке. Перед ним монстр, его лицо размыто, единственная четкая вещь перед глазами — улыбка, от которой у Чимина дрожь по коже.       Цеце где-то в районе кухни клацает когтями по полу, пока Чимин пытается заставить себя двигаться. Сначала пальцы на руках и ногах: двигает ими по очереди, возвращает чувствительность. Лёгкий паралич после кошмара — привычное для него дело. Чимину хочется горько усмехнуться, но лицо неподвижно, будто маска.       Проходит какое-то время, прежде чем Чимин может сесть на кровати. Зеленоватый свет часов на тумбе показывает половину третьего ночи, Чимин выравнивает дыхание, игнорирует хрипы в груди, заставляет ноги слушаться и тащить его тушку в сторону ванной, где его выворачивает в ставший родным унитаз. Долго. Со вкусом. Так, что у Чимина кружится голова, когда он, цепляясь за раковину, поднимается с пола.       Все, как по рецепту: умыться, почистить зубы, разглядеть собственное отражение в зеркале. Чимин оттягивает нижнее веко: капилляры в глазу лопнули от напряжения —выглядит пугающе. Капли в глаз, чтобы у окружающих не было лишних вопросов, промаргивается и шаркает босыми ступнями по полу в сторону кухни.       За окном ночь, до рассвета ещё где-то час, так что из окна на Чимина уставилось звёздное небо. Красиво. Чимин скользит глазами по россыпи звёзд на темном полотне, пока заваривает кофе. Пьет медленно, дует в чашку, чтобы не обжечься.       Момент, когда Чимин оказывается перед компьютером, выпадет из памяти, черт дери эти таблетки, нарушающие деятельность его сознания, но вот он сидит, поджав ногу, снова заходит на пестрый сайт, отхлебывая из кружки.       Игнорирует анимацию, крутя колёсико, без лишних размышлений нажимает на кнопку «Записаться на консультацию». Чимин успокаивает себя тем, что запись — не окончательное решение. Его, наверное, попробуют отговорить. И Чимин, скорее всего, отступит. Будет покорно глотать таблетки, ждать, пока спадет паралич после очередного кошмара, улыбаться друзьям и пробовать радоваться жизни.

***

      Как же просто обвинить кого-то в своих неудачах, как легко скинуть вину на другого человека. Кто-то и правда может быть виновен в ваших проблемах — косвенно и не очень. Но Чимин считает слабостью перекладывание своих проблем на окружающих. Он мог бы винить отца, проводившего сутки на работе и пытающегося обеспечить сына в одиночку. Но не винил. У него было достаточно любви. Чимин с благодарностью принимал даже малые крупицы отцовского внимания, доставшиеся ему.       Он мог бы обвинить общество, не принимающего таких как он — не скрывающих своей природной привлекательности, а использующих ее. Людей, не желающих утаивать своих увлечений и предпочтений, открыто показывающих: вот он я, не подхожу под ваши стандарты и насрать как-то, если честно.       Чимин мог бы сложить всю вину на него, но зачем? Человеку от этого хуже не сделается, Чимин облегчения не почувствует. Да, он сломил в каком-то смысле внутри Чимина все то, что составляло суть, изранил душу и искалечил мозг. Но Чимин не винил. Его кто-то тоже сделал таким.       Чимин ковыряет нитку на своих брюках, пальцами другой руки сжимает тонкую бумажку талона с номером, ожидает приглашения. В помещении хорошо, прохладно. Чимин разглядывает свои ноги в шлепанцах. На нем лёгкая одежда, пестрая, как постеры на стенах, волосы снова выкрашены в безумный цвет — на этот раз вишневый, как вкусно пахнущий блеск для губ.       На табло у потолка появляется номер его талона, помещение пустое — он, Чимин, единственный посетитель сегодня. Это к лучшему. Ему требуется тишина, чтобы хорошо все обдумать. Механический голос из углов просит Чимина пройти в кабинет номер четырнадцать, и Чимин подчиняется, звонко разрушая тишину приемной шлепками тапок.       В кабинете все так же, как и в любом другом помещении контор, оказывающих юридические услуги. Отчасти эвтаназия тяжёлый процесс — много, наверняка, бумажной волокиты.       Чимин просовывает вишневую голову в дверную щель, здоровается с молодым мужчиной, окинувшим его единственным безразличным взглядом.       Стул жутко неудобный. Может, это потому, что Чимин сидит на самом краю, мнет пальцами потрепанную бумажку, глядит из-под броской челки на человека. Он больше похож на каменное изваяние, чем на живого: все перебирает свои документы, чиркает шариковой ручкой с гравировкой, поправляет сползающие с переносицы очки. Типичный такой клерк. Чимину хочется прыснуть от смеха, но он держится, не хочет показаться странным.       Разглядывает стол, утопая в мыслях. Вот лежит толстый ежедневник: если бы у Чимина такой был, он бы залепил листы стикерами разных цветов, выбрал бы обложку пооригинальнее, чем простой кожаный переплет. Табличка с надписью. Чимин читает медленно, смакует.       «Специалист по работе с клиентами Мин Юнги».       Вот как они это у себя называют? Не сдерживается, прыскает, привлекая к себе мимолётный взгляд.        — Ещё секунду, пожалуйста, — голос глубокий, спокойный. О такое спокойствие волны разбиваются, словно о скалы. Чимин отвлекается от разглядывания вещей на столе, позволяет себе нагло пялиться на мужчину. Мин Юнги. Его так зовут.       Обычный. Темные волосы, офисная одежда, аккуратный и… скучный. Чимину зевать охота, глядя на этого специалиста. Он слишком обыденный. Привыкший к разношерстным компаниям и колоритным коллегам Чимин думает, что в толпе не отличил бы этого Юнги от стены.       Задница знатно затекла на крае стула, но стоит Чимину захотеть усесться поудобнее, как специалист заканчивает свои копошения и обращает на него взгляд.        — Извините, что заставил ждать, — глаза у Юнги безучастные, Чимина сначала это поражает, но потом скользит шальная мысль: сколько уже будущих покойников через него прошло?        — Я Мин Юнги, консультант и проводник к упокоению.       Чимину смеяться охота. Проводник. Как ангел смерти, честное слово. Поток смеха норовит выскользнуть из горла, когда Чимин представляет этого Юнги в длинной рясе и с бумагой в руках.        — Пак Чимин, — успокаивается он, но улыбка мелькает на губах, когда в голове выстраиваются образы одетого, как смерть, консультанта.       Юнги изгибает бровь, глядя на дрожащую от желания засмеяться физиономию. Ну и экземпляр.        — Вы пришли на консультацию по собственному желанию или хотите узнать для родственника?       Чимин теряет былую веселость, она ускользает от него юркой змейкой. Прикусывает губу, жмёт в руке бумажку.        — Из-за себя.       Юнги приклеивает на синюю папку для документов наклейку с именем. «Пак Чимин». Вот он кто. Всего лишь наклейка на папке, содержащей всю его жизнь.       Юнги молчит ещё какое-то время, копается в бумагах, поглядывает в компьютер. А потом протягивает лист Чимину.        — Здесь описаны все документы, необходимые для подачи заявления. Как только соберёте необходимый пакет, я подам ваше заявление на рассмотрение в суд. Пройдет заседание, суд вынесет решение по поводу заявления, — монотонно бубнит Юнги, пока Чимин читает список. — После оглашения решения, если оно будет положительным, начнем подготовку к составлению завещания, план похорон и поминок.       Чиминовы глаза бегают по строкам: справки, документ, справки, рекомендации, справки, справки, с п р а в к и. Еб вашу пресвятую, даже помереть без волокиты не выйдет. Нет, Чимин предполагал, что придется повозиться, но не настолько же! Он столько документов не подавал даже на покупку квартиры!       Поднимает глаза на Юнги, что-то записывающего в ежедневник.        — Как только утвердитесь в своем решении и подготовите необходимые документы, запишитесь повторно. Если возникнут вопросы, можете позвонить мне, — поверх листка с перечнем ложится серая визитка с именем, номерами телефонов и почтой.       Чимин несколько минут просто сидит и смотрит сквозь пространство, пока не раздается покашливание специалиста, намекающего на то, что пора бы и валить. Чимин прощается и вылетает из кабинета.       Вот так. Без эмоциональности, попыток отговорить от такого страшного шага, без единой лишней фразы Чимину дали понять: ты уже мертвец. Чего с таким возиться и проявлять участие? Зачем соболезновать его неудачам? Жалость ни к чему. Сюда являются люди, уверенные в своих решениях.

***

      Юнги всегда называли безэмоциональным. Он почти никогда не улыбался, вел себя даже в семейном кругу отстраненно, работу себе выбрал подстать, по окончании юридического университета: специалистом, тенью шагающим за людьми, желающими совершить самоубийство. Ему доставляет удовольствие монотонность действий, заученные фразы, положенные по уставу организации, проверки. И пускай Юнги считают каменным, но ему искренне интересно, что толкает на эту дорожку людей, не имеющих страшных диагнозов или тех, у кого нет дальше возможности нормально функционировать, обычных граждан. Что движет ими, когда они решают, что их жизни пришли к логическому концу? Что вертится в чужой голове, какие мысли искореняют желание жить?       Когда Юнги смотрит в папку его нынешнего клиента, неброскую синюю с наклейкой-именем, ему совсем непонятно, почему? Почему этот Пак не хочет жить? Что заставляет его желать конца?       Юнги проводит пальцами по папке, убирает ее в стол, но мысли о молодом мужчине не оставляют его бедный уставший мозг. Юнги привычно стоит в пробке, греет вчера приготовленную еду, выгуливает пса. Монотонность. Последовательность. Так можно охарактеризовать его всего, от кончиков волос до ногтей на ногах. Одни и те же действия изо дня в день: утро, завтрак, работа, ужин, прогулка, душ, сон. И по новой. В его жизни нет никакого яркого пятна, разбавляющего угрюмое существование. И Юнги этим доволен. У него нет желания умирать, как у этого парня с яркой насыщенной жизнью, он не может его понять, как бы ни пытался, поэтому лишь жмёт плечами, стараясь отогнать образы.       Вот он сидит перед Юнги впервые. У него ухоженный вид, даже не скажешь, что Пак страдает от затяжной депрессии, красивая яркая одежда, только глаза немного стеклянные. Но они у всех такие в его кабинете.       Почему-то сон не идёт. Юнги вертится с одного бока на другой, вздыхает, подпирает щеку рукой — ничего не выходит из этой затеи.       Под веками застыл образ: взмокшая от жары майка с дурацким принтом, ядовитого цвета шлепки, потерянное, но красивое лицо. Юнги не знает причин, да ему и не положено, вот только отчего-то желание выяснить грызет противной мышкой в уголке, спрятавшись под последним ребром. Встаёт, чешет колли за ухом. Топает по темной комнате несколько минут, пока тело не приводит его за компьютер.       Экран слепит глаза, Юнги морщится, пока стартовая страница социальной сети загружается. Перед ним его собственный профиль — фото, обычная биография, пару десятков университетских знакомых, родственники, коллеги в списке друзей. Никаких постов о жизни, редкие фотографии (буквально раз в пару-тройку лет), короткие диалоги а-ля «кактынормальноакакты».       Юнги щелкает на поисковик, вбивая засевшее с наклейки на папке имя. Он находит Чимина сразу же, на аватарке у того стоит совместная фотография с очаровательным парнем в медицинском костюме. Улыбка у Чимина теплая, как сентябрьское море, глаза яркие, будто отражение солнца в воде. Обнимает, видимо, друга — он счастлив.        — Что же с тобой случилось? — сам себе бормочет Юнги, листая хронику профиля. Много разных фотографий: начиная с походов в кофейню, заканчивая фотосессиями. Фото друзей, целая куча комментариев, снимки красивых пейзажей. Сотни незнакомцев в графе «друзья». Яркий, как тропический цветок. Юнги совсем не понимает, что Чимина толкает с обрыва.       Ещё около часа Юнги листает фотки, даже тихо, совсем незаметно, улыбается перемазанной тортом физиономии Чимина; фото опубликовал некий Jungkook909, отметив Чимина, с подписью «С днём рождения!». Юнги смеётся. Но он никому не признается, что жизнь Чимина вдруг показалась ему ужасно привлекательной.       Он умудряется долистать до фотографий двухлетней давности (пусть постов и очень много опубликовано), взгляд Юнги натыкается на фото Чимина и красивого мужчины. Чимин льнет к нему, в глазах влюбленность. Никаких подписей. Люди просто глядят друг на друга, касаются руками, прижимаются телами в каком-то заведении. У Чимина тут подкрашены глаза, на губах блеск, а волосы выкрашены в голубой. Мужчина явно иностранец, но он безумно красивый.       Юнги внешность мало заботит, по крайней мере, его собственная. Но тут он залипает основательно, понимая, какой красивый здесь запечатлен человек: как свет звёзд — ненавязчивый, но невероятно привлекательный.       Подсвеченные часы показывают начало второго ночи, Юнги вздыхает и выключает компьютер: вставать будет тяжело, даже усни он сиюминутно. Засыпая, Юнги видит перед собой этого Чимина: в красноватом свете клуба, с подкрашенными веками и ласковой улыбкой, а потом перед ним предстает он же: стеклянный взгляд и усталость.       Юнги ловит себя на мысли, что ему бы хотелось понаблюдать за жизнью Чимина, окунуться в нее. Юнги хочется, чтобы Чимин жил и показал свой внутренний свет. Но увы.

***

      Чимин флегматично размахивает ногой, лёжа на краю кровати, пока Тэхен копается в его шкафу. И тут и там разбросаны вещи, Чимина забросали различными видами футболок, блуз и маек. Тэхен неумолим: Джин настоял на том, чтобы отметить долгожданный отпуск Чимина, хоть и спустя две недели. В рабочем столе покоится папка с собранными документами.       У Чимина больше недели ушло на то, чтобы собрать бумаги, необходимые для подачи заявления в суд, который решит, позволять Чимину пойти на эвтаназию или нет. Столько справок: о доходах, о том, что не состоит на учёте у нарколога, справка от психиатра с диагнозом, рекомендации с работы, с прошлого места работы, о неимении задолженностей по кредитам, справка с коммунальных служб. Чимину казалось, что он поседеет, пока все это добудет. Теперь документы ждут дня, на который Чимин записался в контору.       Уверился ли он в своем решении? Наверное. Чимин не знает, не может сообразить. Ночные кошмары преследуют его по сей день, ложась под глазами уродливыми синяками. Побочные эффекты от антидепрессантов никуда тоже не делись — после кошмаров его стабильно рвет, часто кружится голова и тело будто из ваты.       Тэхен бросает в Чимина очередной блузкой, вырывает из мыслей, заставляя сесть в куче одежды.        — Нет, ты, конечно, можешь и в пижаме поехать. Только Сокджина нужно предупредить, что дикая попойка вдруг станет пижамной вечеринкой, — жмёт плечами Тэхен, примеряя на себя ярко-фиолетовую толстовку из гардероба Чимина.        — На моей памяти не было ни одной грандиозной пьянки в исполнении Сокджина, — прыскает Чимин, перебирает раскиданные вещи.        — А как же день независимости три года назад? — смеётся Тэ, глядя на него, стягивает с себя толстовку, бросая обратно в шкаф.        — Если бы в тот вечер Чонгук не сцепился с теми байкерами, все было бы также скучно. Сокджин бы налакался, мы бы весь вечер слушали его шутейки в стиле пенсионеров, — пижама отправляется на пол, Чимин, не стесняясь наготы, роется в комоде с бельем. — Поверь мне, Чонгук до сих пор не рад, что разделил с Хосоком ту бутылку самбуки.        — Ага. С тех пор Хоби считает Гука своим младшим братишкой, застегивает ему шлем и катает на крутом байке, — Тэтэ давится смехом, подаёт Чимину широкие черные брюки, чтобы тот ловко в них скользнул.       Они давятся смешками, Чимин застегивает пуговицы на красной рубашке.        — Куда Джин намерен затащить нас сегодня? — интересуется уже в такси, пока Тэхен что-то строчит в мессенджере.        — В «Лилию», — бросает Тэ, замирает на мгновение, когда лицо Чимина становится похожим на восковую маску. — Чим, я знаю, как ты не любишь это место. Но там все давно перестроили, все уже не так, как было… тогда.       Тэхен виновато прячет телефон в карман, смотрит на Чимина из-под пушистых ресниц, ожидает реакции.        — Лучше бы и название поменяли, — давит из себя он, ковыряет ногти, стараясь не пересекаться с Тэхеном глазами, пока не приведет мозги в норму.       «Кровавая Лилия». Когда-то это был один из его любимых баров. Приятный, не злачный. С авторскими коктейлями и возможностью познакомиться с разными людьми. Там Чимин встретил его. Там впервые попал в ловушку заигрывающей улыбки.       Но всё прошло. Чимин глубоко вдыхает, медленно выпускает воздух из лёгких. В глазах снова искорки веселья, улыбается уголком губ, стискивает пальцы Тэхена, получая от него облегчённую улыбку.       Чимин бы хотел, чтобы этот бар сгорел дотла, чтобы даже пепла не осталось от того места, где его жизнь стартовала на пути превращения в кошмар наяву.       Он старается выбросить это из головы. Но не может. Даже когда они уже сидят внутри. Бар и правда новый владелец перекроил под себя, да только воспоминания из черепа не выскрести, не избавиться от фантомных болей в глазах, от ощущения, что сейчас загорится красная подсветка.       У барной стойки будет стоять красивый, великолепный Аполлон, у него белозубая, клыкастая улыбка, глубокий голос и игривые глаза. Через полгода Чимин будет знать, насколько крепка маска на том лице, а улыбка станет оскалом. Она станет катализатором для Чимина, будет вводить в ступор, парализует по рукам и ногам.       По спине бегут мурашки, Чимин непроизвольно дёргает плечом, обращая на себя внимание Чонгука, сидящего достаточно близко, чтобы эту мимолетную дрожь заметить. Его плечи обвивают теплой рукой, прижимают к своему боку. Глаза у Чонгука темные, пронзительные. Их Чимину никогда не обмануть, Чонгук словно сквозь кожу и мясо глядит, знает: что-то не так.       Чимин опрокидывает в себя бокал вина, утыкается в чонгукову шею, прячет расширившиеся от страха зрачки под заливистый смех Хосока где-то слева.        — Норма? — шепот в макушку; Чимин кивает. Когда он поднимает голову, то ему уже легче, он улыбается, ужас отступил под теплой кожей Чонгука, но его нереально обмануть.       Чонгук хмурит густые брови, откидывает челку назад, прежде чем столкнуться с вспотевшим в духоте помещения лбом Чимина.        — Хочешь выйдем на улицу? — спрашивает так, словно ему дела нет, но Чимин то знает — Чонгук на самом деле гораздо более чуткий, чем кто-либо из их компашки.       Кивает, хватает бутылку вина за горлышко, и они с Чонгуком, держась за руки, ускользают из бара в душную июньскую ночь.

***

      Чимину откровенно плохо. Не стоило вчера мешать вино, текилу и водку. Его до сих пор мутит, перегар, наверняка, стоит такой, что окружающим некомфортно. Он сидит в приемной, сегодня здесь гораздо больше людей, чем в первый раз. На Чимине та же красная рубашка, те же брюки. А ещё солнечные очки и домашние шлепки. Класс. К горлу снова подкатывает, Чимин прижимает ладонь тыльной стороной ко рту, когда взгляд падает на людей, сидящих напротив.       Девочка ещё совсем маленькая. Ей, быть может, от силы пять. Лысая голова блестит в свете ламп и падающих с окна солнечных лучей. Она улыбается странной улыбкой. И глаза у ребенка настолько живые, что Чимину становится больно. У матери в каштановых волосах седые пряди, хотя на вид женщина ещё молода. Немудрено обрести седину, когда твой ребенок чахнет на глазах.       Чимину становится ещё хуже. Его тошнит сильнее, голова кружится. Тело затапливает отвратительным чувством стыда, щеки краснеют, приближаясь оттенком к рубашке с расстегнутым воротником. Чимину дурно от себя. Перед его глазами измученная женщина, ведущая неизлечимо больного ребенка на эвтаназию и девочка с глазами, живее которых Чимин ни у кого не видел. И Чимин. Здоровый физически, с хорошими друзьями, семьёй и работой, который просто хочет сдохнуть. Вот сейчас это желание усилилось от стыда.       Отводит взгляд, слышит номер талона. Пальцы крепче сжимают горлышко бутылки с минеральной водой. Губы непроизвольно поджимаются, когда Чимин проходит мимо девочки, а она ему улыбается. Ласково так, Чимина словно весенним теплым ветром обдуло. Ему вдруг хочется плакать. Позорно упасть на плитку и просить у ребенка прощения за все несправедливости мира. Она не должна здесь быть, она должна бегать по улицам, вплетать в косички яркие ленты, смеяться. От ее теплой детской улыбки не должно холодом замогильным сквозить.       Чимин вымученно улыбается в ответ. Мать смотрит на него, ничего не говорит, лишь наблюдает.        — Ты тоже болеешь? — вдруг спрашивает ребенок. В ее карих глазах все сияние звёзд скопилось.       — Я вот болею. Мама сказала, что здесь люди, которым уже нечего делать на этом свете.       Мама что-то смущённо говорит девочке, но та словно не слушает, вцепляется в рукав Чимина, когда он присаживается на корточки. Ее восхищённый взгляд блуждает по вишнёвым волосам с отросшими корнями, по глазам, скрытым стеклами очков.        — Ты не выглядишь больным, — детская непосредственность всегда поражала Чимина. Дети — те, кто не боятся правды. Ни в вопросах, ни в ответах.        — Иногда люди болеют не только телом, но и душой, — вырывается из Чимина, прежде чем он может подумать. Он хочет улыбнуться девочке, его губы тянутся, но отражение в глазах ребенка показывает искаженное лицо и грустный изгиб губ. — Иногда болезни души тоже нельзя вылечить.        — Твоя душа болеет? — девочка по-птичьи склоняет голову вбок, глядит внимательно, поглаживает пальцами рукав рубашки. Ее тонкая рука взлетает к лицу Чимина, касается проколотой мочки, где висит тонкая серьга с полумесяцем на конце. — Ты такой же умирающий, как и я? Но ведь не видно…       Ребенок не может понять, хотя Чимин видит, насколько ей хочется. Ей хотелось бы столько узнать, столько изучить, но она не сможет. И от этого у Чимина все воет внутри, когтями рвёт сердце, заставляя кончики пальцев подрагивать.       Чимину едва удается расстегнуть замок серьги, снять её дрожащими то ли от боли внутренней, то ли от похмелья руками. Вкладывает полумесяц на цепочке в худую ладонь, накрывает своей.        — Не нужно… — пытается вмешаться мать, но Чимин даже не глядит на нее, нервно ерзающую на стуле.        — Ты больна телом, а я болен душой. Твоя болезнь снаружи, а моя глубоко внутри, — он никогда не был так откровенен и искренен, даже с психиатром, как с маленьким умирающим ребенком. — Но ты гораздо более живая, чем кто-либо вокруг.       Стискивает напоследок кулак, сжимающий серьгу, поднимается с колен. В глазах девочки недопонимание, но она отчего-то рада, ее улыбка светится. Она вся светится изнутри.       До чего же нечестно это всё. Чимин грохается на стул, пугая Юнги, который едва ли не подпрыгивает в рабочем кресле. Чимин утыкается в свою руку головой, стаскивает с лица солнцезащитные очки, прячет его в сгибе локтя.        — Все в порядке? — голос Юнги приводит его в чувство, заставляя поднять голову.       Лицо мокрое от слёз, Чимину больно. Впервые в жизни больно настолько нестерпимо. Он быть здесь не желает, он хочет уйти. Завернуться в кокон из собственных сожженных крыльев, в тишине и покое замереть на долгие годы. Смотрит влажными глазами, как Юнги встаёт из-за стола, как льется из графина в стакан вода, как он присаживается перед Чимином на корточки. В одной руке стакан с водой, в другой упаковка бумажных платков. И лицо безучастное, словно такое каждый день видит. Может, и видит. Мало ли какая она — работа этого специалиста Юнги.       Чимин сам не понимает, как руки тянутся к чужим плечам, как мужчина напротив каменеет от прикосновений. Чимин стискивает пальцами белоснежную отглаженную рубашку. Рыдания, льющиеся из собственного горла, слышит словно из-под слоя ваты.       Проходит несколько минут, прежде чем Чимин может начать приходить в себя. Он виновато покашливает, но Юнги и бровью не ведёт. Все так же предлагает воды, салфеток, чтобы утереть заплаканное лицо, садится на свое место.        — Извините, — сипит Чимин, кладет на стол сотрудника папку с собранными документами.       Юнги коротко качает головой, мол, ничего. Бывает. Чимин оставляет на макушке очки, ждёт, пока тот пролистает и вчитается в каждую бумагу, принесенную им.        — Есть последовательность действий, установленная регламентом, которую нужно соблюсти, чтобы подать заявление на рассмотрение, — глаза Юнги пробегают по лицу, по сгорбленной фигуре Чимина, мгновенно выпрямляющейся, когда он начинает говорить. — Для начала я должен собрать вашу характеристику: поговорить с начальством, осмотреть место жительства. Затем вы должны назначить ответственного человека, который заберёт ваш прах после кремации.       Чимин от слов Юнги как-то сжимается, скукоживается на стуле, а потом резко, словно распрямляющаяся пружина, выравнивает спину.        — Это обязательно должен быть родственник?        — Нет, это может быть ваше доверенное лицо, — Юнги быстро находит форму в файлах компьютера, начинает вбивать данные. — После сбора характеристики и назначения доверенного лица свяжемся с нотариусом, заверим завещание.       Чимин кивает, наблюдает за размеренными движениями Юнги, который, читая из собранных данных Чимина, заполняет документы, клацает пальцами по клавишам.        — Часто такое случается? — вдруг спрашивает Чимин, не смотрит на Юнги, мнет край несвежей рубашки.       —Слёзы? — Юнги сам не знает, почему вдруг решил ответить. — Частенько. Люди — существа тяжёлые. Они хотят умереть и оплакивают себя же.       Юнги жмёт плечами, не меняет выражение лица. Чимину думается, что с такой работой недаром очерстветь: ежедневно видеть людей, не желающих жить. Каждый рабочий час думать о том, что провожаешь кого-то в последний путь. Чимин никогда бы не хотел работать в подобном месте и видеть все то, что приходится видеть Мин Юнги. У него бы сердце не выдержало.        — Когда для вас удобнее всего будет предупредить руководителя о моем визите? — Юнги распахивает ежедневник, откидывает закладку.        — Хм. Думаю, сегодня вечером скажу, когда он сможет встретиться, — кусает губы, пока Юнги разглядывает его своим прищуром.        — Хорошо. Прошу оповестить, как только узнаете. Рабочие звонки принимаю до девяти вечера, но даже если позднее, ничего страшного.       Чимин кивает. Прощаются все так же сухо и вежливо, Чимин выходит. Он не глядит на девочку и ее маму, пролетает мимо в сторону выхода, словно фурия.

***

      Юнги ждёт в машине. Лето вовсю жарит город июньским пеклом, предвещая ещё большую жару в середине сезона. Юнги смотрит на часы: половина одиннадцатого. Он приехал к дому клиента гораздо раньше, чем нужно было, но его ничего не смущало. Лучше приехать раньше, чем опоздать. Дверь машины распахивается, впуская поджарую фигуру Чимина вместе с летней духотой. Он плюхается на пассажирское сидение, Юнги немного убавляет кондиционер, чтобы не надуло тело Чимина, все ещё разгоряченное от жары.        — Доброе утро, — улыбка.       Как он может улыбаться, думает Юнги, когда с ним рядом не какой-то приятель, а человек, планирующий поминутно его кончину? Юнги не понять.       Приветственно кивает, просит вбить адрес издательства в навигатор, пока заводит машину. Чимин горячий после улицы, для эффекта не хватает пара, исходящего от чужой кожи в прохладном воздухе салона. На нем красивая блуза без рукавов, узкие джинсы, выгодно подчёркивающие фигуру. Чимин привлекателен, Юнги не может отрицать. Его не то чтобы не привлекали женщины, для Юнги настоящая пытка их эмоциональные скачки и чрезмерная агрессия. Дело не в поле. Чимин тоже напоминает таких персон, с которыми Юнги довелось побыть в отношениях. Слишком яркий. Слепящий. Весь Чимин состоит из сплошных «слишком».       Юнги мягко крутит руль, пока Чимин устраивается на сиденье, то так двинется, то ногу на ногу закинет. Юнги все равно. В этом его проблема. Каждая партнёрша всегда говорила: «Ты безразличный. Тебе все равно.» И ведь ему действительно все равно. Ему неинтересно говорить, делиться секретами. Его не волнует, какое по счету повышение получила Сыен из отдела продаж, ему неважно, какого цвета платье подойдёт к его костюму. Юнги со всем соглашается, но даже это выбешивало женщин из себя. И Юнги быстро надоедали попытки вытянуть из него клещами излишки эмоций, которых попросту не было. Ну, вот такой он. С таким положением дел нужно было смириться, а они не хотели.        — Вам тяжело работать там? — нарушает тишину Чимин, пока они стоят на светофоре. — Ну, среди самоубийц.        — Слишком громкое слово, — уточняет Юнги, нажимает на газ. — Клиенты. Я называю так всех, кто приходит. И нет, не тяжело.        — Очерствели со временем? — развивает тему Чимин, а Юнги тяжело понять, чего он хочет добиться.       Очерствел ли Юнги от работы с умирающими детьми и взрослыми? Стал ли толстокожим от того, сколько людей за время его работы успели похоронить? Окаменела ли душа от слез родственников?       Нет.       Юнги просто всегда был таким. Ему нет дела. Ему не жаль. У Юнги есть лишь одно чувство по отношению к работе и людям, с которыми приходится сталкиваться: любопытство. Юнги любопытно, что толкает таких, как Чимин на подобный шаг. Юнги интересно, что испытывают люди, знающие о том, что жить больше не смогут из-за болезней, как они смиряются. Ощущает ли он жалость по отношению к ним? Нисколько. От его жалости ничего не изменится, давайте будем честными. Юнги просто слегка любопытно. Единственный порыв сильного интереса — Пак Чимин. Но в подобном Юнги никогда не признается.        — Не думаю. Но это только в моем случае, про других говорить не берусь, — Юнги паркуется возле невысокого кирпичного здания, глушит мотор. Чимин мнется, словно хочет спросить что-то ещё, но слов так и не произносит, потому Юнги выходит из машины с сумкой в подмышке.       В издательстве с тихим шипением кипит работа, люди переговариваются вполголоса, у Юнги сразу же это место ассоциируется с библиотекой. Работники улыбаются Чимину, здороваются с ним до тех пор, пока не видят Юнги, тенью следующего за ним. Пораженно замолкают, некоторые даже столбенеют, пока они преодолевают путь до кабинета руководителя.        — Господин О! — с коротким стуком врывается Чимин в помещение, улыбается издателю, пока тот отрывается от дел.        — Чимин-и, что за важное дело, ради которого ты пришел сюда в отпуск? — реакция предсказуемая, люди почему-то, завидев сотрудников подобной конторы сразу же понимают, кто они и для чего пришли. — Чимин, что это значит?       Пожилой мужчина хлопает глазами, снимает круглые очки, глядя на Юнги и Чимина по очереди.        — Юнги вам все объяснит, господин О, — тихим голосом отвечает Чимин, не переставая улыбаться. Юнги кажется, что улыбчивое выражение лица прилипло к нему, как маска.       Чимин покидает кабинет, оставляя специалиста наедине с руководством. Кусает губы, замирает на мгновение, чтобы оглядеть сотрудников, замерших в гробовом молчании.        — Чимин? — Намджун подходит близко так неожиданно, что Чимин вздрагивает, вскидывает подбородок. — Это же не то, что я думаю?       Чимин молчит, его молчание многозначительно, оно гнетёт коллегу-редактора. Чимину не охота отвечать, он просто вздыхает, а этого Намджуну больше, чем достаточно. Джун сжимает губы в полоску, его ноздри на секунду раздуваются, но самообладание не ускользает из пальцев.        — Я надеюсь, это взвешенное решение, — Чимин выразительно глядит на коллегу, как раз в это время из кабинета издателя выходит Юнги. Лицо руководителя, вышедшего следом, белое, как мел. Чимину стыдно отчего-то смотреть на пожилого мужчину, он отводит взгляд и едва слышно прощается. Покидают издательство клиент и его консультант под чуть слышное перешептывание.

***

      Юнги снова не может спать. Лицо господина О так и стоит перед глазами, тот момент, когда Юнги официально представился и объяснил, что ему нужно сделать для Чимина, обрушился на издателя нежданным ливнем. Он побледнел и замер. От Чимина, как Юнги понимал, никто этого не ждал. Да что с тобой не так, Пак Чимин? Почему ты так волнуешь меня? Рыцарь лежит под боком, тихо сопит, уши собаки едва заметно дёргаются, пока Юнги щурится в потолок, недовольный бессонницей. Всем телом вздрагивает, когда тишину раздражает мелодия входящего вызова. Юнги мог ожидать звонка от кого угодно, хоть от президента, но не от человека, чье имя высвечивается, пока мобильный вибрирует в руке.        — Мысли мои читает? — спрашивает сам у себя Юнги, принимает вызов. — Мин Юнги слушает.        — Здравствуйте, привет, я…- на том конце, искаженный связью, взволнованный голос. Юнги глядит перед собой в темноту спальни, садится на кровати, — я не знаю, зачем я позвонил.        Чимин в трубке вздыхает, Юнги даже может представить, как он напряжённо трет переносицу и щурит глаза.        — Мне просто… айщ, не могу мысль сформулировать.        — Вы пьяны, господин Пак? — тихо спрашивает, сжимает телефон пальцами.        — Нет, я не пил. Я никому ещё не рассказал из близких. Не знаю, что делать. Поделиться что ли хочется с кем-то. А вы, ты единственный, кто знает все сейчас происходящее. Так, ладно. Простите, за поздний звонок. Спокойной ночи, — Юнги ничего ответить не успевает: Чимин сбросил вызов. Смотрит в экран смартфона на заставку, на время, ползущее к полуночи.       На памяти Мин Юнги никогда не было такого, чтобы он мог сорваться посреди ночи куда-то. На улице тишь и темнота, слегка разгоняемая фонарями, Юнги влетает в автомобиль в пижаме и шлепанцах, адрес вбивать в навигатор нет нужды — и без него мозг Юнги прекрасно запомнил место, где живёт Чимин.       Пробок нет, а для Юнги до одури непривычно ехать куда-то глубокой ночью. Скидывает короткое смс на телефон клиента, когда машина останавливается в районе жилого комплекса. Барабанит пальцами по рулю, замирает, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Юнги… взволнован? Трёт грудь двумя пальцами, снова стучит по рулю. Зачем он приехал? Ни к одному из клиентов Юнги не срывался в ночи, даже к умирающим детям.       Это потому что все они принимали решение, советуясь с семьёй. Всем его клиентам не было так одиноко. А Чимин сейчас одинок. В том ли причина поступка Юнги?       Чимин тихо садится на пассажирское, он тоже в домашнем и шлепанцах.        — Привет, — тихо здоровается, даже не смотрит в сторону Юнги.       Мотор привычно глухо рычит, когда Юнги заводит машину. Куда он хотел бы отвести человека, которому грустно, больно и одиноко?       На ум пришло лишь одно место.       По дороге они тормозят у круглосуточного, Юнги возвращается в автомобиль с пакетом, бросает его на заднее сидение. Чимин все это время молча ковыряет кожу на пальцах, опустив голову ниже некуда. Юнги глушит машину на обочине, ему требуется несколько минут, чтобы просто дышать и размышлять. А потом выходит. Чимин обеспокоенным цыплёнком семенит за Юнги следом, покорно ждёт, пока тот копается в багажнике, а потом бежит за размашистыми шагами впереди идущего.        — Куда мы идём? — Юнги не отвечает, грызет щеку с внутренней стороны. Зачем, ну зачем он привез сюда его? Для чего сорвался среди ночи, чтобы успокаивать неприкаянную душу?       Они останавливаются в закутке у старых, заросших травой рельсов, здесь вытоптан пятачок, видимо, кто-то регулярно посещает данное место, Чимину отчего то кажется, что оно принадлежит не одному Юнги. Последний же раскидывает дорожный широкий плед на примятую траву, пакет ставит рядом с ним, бросает на плед маленькую подушку и кучку вещей. Молча садится, взглядом приглашает Чимина, все с таким неясным выражением лица, что у Чимина мурашки по коже. Воздух теплый, наполненный запахом травы и ещё не остывшего металла от железной дороги. Чимин осторожно приземляется, на Юнги посматривает искоса, пока тот копается в пакете из магазина. В руки Чимина отлично помещается ведёрко с мороженым, Юнги вслед вручает пластиковую ложку. Чимин ничего не понимает, на автомате раскрывает угощение.       Они сидят молча, Чимин облизывает мороженое с ложки, разглядывает темноту и звёздное небо. Тут тихо, даже насекомых почти не слышно, лишь дыхание сбоку, там где примостился Юнги.        — Вкусное, — шепчет Чимин, ему не хочется беспокоить звуком голоса лишний раз густую ночную тишину.        — Не люблю сладкое, — жмёт плечами Юнги, ковыряясь в своем, почти полном ведерке мороженого.        — Зачем ешь? — Чимин поворачивается, в темноте тяжело разглядеть лицо, но звёзды и луна едва заметным призрачным свечением очерчивают профиль.        — За компанию, наверное.       Голос у Юнги ровный, спокойный. Отставляет мороженое, на Чимина не смотрит, лишь колени обхватывает руками, глядя перед собой. Юнги весь в себе, они не говорят, думая о своем. И Чимину становится легче. Отпускает камень, тянущий желудок вниз, лёгкие размыкаются, впуская в себя ночной воздух. Чимин прикрывает глаза, слушает тишину и дыхание Юнги рядом. Хорошо. Спокойно. Никаких фантомных болей, никакого морока кошмаров. Сам не замечает, когда ложится на плед, не улавливает момент, когда смыкаются веки под ставшее громче стрекотание сверчков.       Просыпается рывком — все ещё ночь, звёзды кружатся над головой, все тело онемело. Дыхание у Чимина прерывистое, хриплое. По новой привычный ритуал: сначала заставить двигаться пальцы, потом кисти и ступни, выдавить из себя первый нормальный вдох. Чимин садится на пледе, его немного мутит. Поворачивая голову, замечает на себе пристальный взгляд: глаза Юнги блестят в темноте, лицо спокойное. Без единого звука наблюдал за тем, как Чимин отходит от паралича. Это выбивает его из колеи, Чимин обхватывает себя руками, его морозит. Юнги нащупывает под головой ветровку, отдает, чтобы тот натянул ее на плечи.        — Поедем обратно? — все так же шепотом спрашивает у Чимина, на что тот мотает отрицательно головой. Чимин устраивается удобнее, лицом к Юнги, кутается в ветровку. На улице тепло, а Чимина трусит от холода. Юнги просто наблюдает, ничего не комментирует, Чимин же скоро проваливается в дремоту.

***

      Тэхен в гневе страшен, как жестокий смерч, сносящий дома, будто картонные, разрушителен, словно бедствие. Но больше всего боится Пак молчаливого разочарования Чонгука. Он не смотрит на Чимина, хотя всегда зрительный контакт для Чона был чем-то важным, значимым. Тэхен кричит, а уши у Чимина словно ватой заполнены, он глядит на Чонгука, который отворачивается, не смотрит в ответ.        — Чем ты думаешь? — переходит на хриплый шепот Тэхен, он плачет, Чимин только сейчас замечает. — Для чего тебе это? Что ты хочешь? Мы же рядом, почему столько молчал? Мы ведь могли…        — Не могли, — обрывает его Чонгук. Тихий голос гораздо громче звучит в ушах Чимина, чем беспомощные крики Тэ, Чимин вздрагивает. Юнги стоит в дверном проёме спальни.       Друзья завалились в квартиру как раз в тот момент, когда Юнги осматривал жилище Чимина. Пришлось сказать правду, потому что обманывать их — последнее, чего хотел Чимин. Не договаривал? Да. Но не врал.        — Так будет лучше, — Чимин давит из себя улыбку, пытается взять Тэхена за руку, но тот дёргается от прикосновения, отходит на шаг.        — Лучше кому? — шипит Тэхен, щурит выразительные глаза. — От чего ты хочешь сбежать? Я думал, ты отошёл, но ты же скрывал, что становится только хуже. Мы бы могли поискать других врачей, мы бы смогли…       Тэхен бессильно всхлипывает, закрывает лицо руками. Чимину больно и стыдно. Друзья кажутся ему огромными, а сам Чимин крошечной точкой перед их гневом. Он знал, что скрывать до самого конца не получится, знал, что на его голову обрушится все негодование близких, что Чимин сделает им больно. Он так не хотел этого, да только подобное неизбежно.        — Ещё ведь не поздно передумать? — Чонгук обращается не к Чимину, а к стоящему поодаль Юнги. Тот молчит, прожигает нечитаемым взглядом Чимина. Чимин не отвечает никому из них.        — Передумать он может в любой момент. Выплатить неустойку, вернуть все на круги своя, — отвечает Юнги, складывая руки на груди. — А вы спросили его, хочет ли?       Чонгук весь напрягается, будто хочет на Юнги кинуться — спокойный с виду как глыба, но все-таки жутко вспыльчивый. Это ведь именно Чонгук спустил его с лестницы, когда обо всем узнал. Чимин хватает его за локоть, но Чонгук руку тоже вырывает, сидит, как пружина, напряжённый, рядом.        — Чимин, пожалуйста, — Тэхен уже умоляет его, но Чимину отвечать ничего не хочется. Он вообще перестал понимать, чего хочет. Через пару дней Юнги подаст заявление в суд, осталось немного.       Опускает голову, а у Тэхена вырывается новый всхлип. Тэ разворачивается на пятках, отталкивая Юнги, вылетает из квартиры. Чимин знает: Тэхен не может разрыдаться на глазах у всех, он злится от собственного бессилия.       Чонгук поднимается следом, Чимин умоляюще глядит на фигуру в черном, но друг лишь склоняется, касается губами чиминова лба. В глазах Чонгука, скрытых за челкой, спрятались боль и непонимание. Они не смогут смириться. Чонгук уходит следом за Тэтэ. Чимин остаётся почти один.       Это «почти» присаживается рядом. Юнги до сих пор без понятия, чего возится с этим клиентом, как с младенцем. Сам не знает, зачем остался с ним, почему пытается поймать взгляд стеклянных глаз. Чимин смотрит, вроде, на него, но взгляд странный, отсутствующий. Чимин не плачет, не злится на друзей. Сейчас он пустой. Только кожа и мясо, мозг куда-то ускользнул, куда входа Юнги нет.        — Они не поймут, если ты им не объяснишь. Не отгораживайся, — Юнги слышит, как из губ вылетают слова, сейчас он свой немногословный рот не контролирует. — Зачем тебе одному оставаться?       Чимин дёргает плечом, взгляд отводит. А Юнги продолжает смотреть.        — Как другие это проходят? — спрашивает, не поворачиваясь.        — Так же тяжело, — Юнги сидит рядом, чувствует бедром чужое тепло, ощущает, как Чимин дрожит. — Не отталкивай их. Через время остынут, придут к тебе. Они ведь надеются, что передумаешь.       После ночи, проведённой возле железной дороги, Юнги не может выкинуть из головы Чимина. Ещё сильнее он там засел, чем до этого. Это, думает Юнги, уже похоже на зависимость. Пак Чимин пустил внутри него корни, оплел кости и скоро взрастит целый сад внутри. На какой цветок Чимин похож? Ядовитый и красочный? С нежными лепестками и с шипами?       Юнги протягивает ему руку, Чимин сначала долго смотрит на ладонь, а потом крепко хватается, как за спасительный канат из пропасти. Юнги ведёт его к кухне, поит водой, словно маленького, сажает за стол.       Ему давно пора быть на работе, но Юнги стоит с закатанными рукавами белой рубашки и варит бульон. Лёгкий, потому что знает — Чимин почти не ест. Ставит плошку с бульоном перед Чимином, садится рядом с чашкой кофе. Снова молчат. Их встречи редко разряжаются разговорами: Юнги немногословный, а Чимин практически постоянно в прострации. И чем ближе к подаче заявления, тем больше Чимин уходит в себя.        — Зачем возишься со мной? — отодвинув пустую пиалу, спрашивает. — Это ведь не входит в твои обязанности.        — Не знаю, — Юнги пальцем водит по краю кофейной чашки, глядит на серое от усталости лицо Чимина. — Наверное, мне стало интересно, что тебя толкает на этот шаг.       Чимин усмехается, закидывает ногу на стул, согнув в колене. В глазах появляется больше осознанности, он внимательно блуждает взглядом по чужому лицу, по разрезу глаз и падающим на лоб волосам.        — Пошли на свидание? — Юнги давится кофе, чуть не проливает на рубашку, когда Чимин это выдает.        — Это как последнее желание? — изгибает бровь он, пока Чимин прыскает от смеха.        — Можно и так сказать. Ну, так что?       Взгляд Чимина оживляется, у Юнги что-то от него внутри вздрагивает.        — Я плох в свиданиях. Бывшие говорили, что я бесчувственная машина.        — Ты и правда бесчувственная машина! — смеётся Чимин, держит колено руками. — Отказываешь в последнем желании умирающему.        — Хорошо. Но потом не жалуйся, — на губах Юнги впервые вспыхивает робкая, короткая улыбка. Она заставляет Чимина замереть, заглядеться. Юнги умеет улыбаться. Это выглядит, как редкие красочные рассветы в морозное утро, как падение звёзды. Яркая вспышка, быстро гаснет, но от этого она не менее привлекательная.

***

      Первая мысль: безупречный. Красивый. Яркий, как солнце. На Чимине минимум украшений, никакого макияжа, черная рубашка и белые брюки. Шея приоткрыта, волосы лежат прядь к пряди. Он почему-то мнется, пока Юнги с бесстрастным выражением лица рассматривает его. Юнги одет просто: джинсы и джемпер. Серый, как мышка: думает Юнги; он снова взволнован.        — Хорошо выглядишь, — склоняет голову Чимин, улыбается ему. В груди снова вздрагивает.        — Кхм. Ты тоже, — отводит взгляд. Чимин не просто хорошо выглядит, он великолепен, но у Юнги эмоциональный спектр, как у зубочистки, ему не хватает ни мыслей, ни языка тела и лица, чтобы это выразить. Единственное, что он делает — за руку его берет, целомудренно так, и ведёт в здание. Чимин взвалил на него организацию их свидания-не-свидания, а Юнги в этом просто дико, как плох. Чимин разглядывает помещение изнутри, они бредут дальше. Юнги ничего лучше не смог придумать.        — Добро пожаловать! — приветствует их экскурсовод — молодая девушка. Она разглядывает Чимина с головы до ног, а потом натыкается взглядом на сцепленные руки, мельком скользит по непроницаемому Юнги и улыбка застывает гримасой на лице.        — Куда ты меня привел? — спрашивает Чимин, пока Юнги тянет его дальше. Ему совершенно не понравился этот взгляд. Раньше он не обращал на окружающих внимания, но сейчас осуждение в чужих глазах… задело его?        — В музей.        — Это я понял. Ты и правда плох в свиданиях, — Юнги на эти чиминовы слова лишь фыркает, а последний добавляет раздражение в копилочку, где неосознанно собирает любое проявление эмоций Юнги.        Перед ними раскрываются двери, и Чимин столбенеет. Юнги привёл его в музей, да. В живой музей. Вокруг столько зелени, никакого стекла и море… бабочек. У Чимина желудок подрагивает от шока и восхищения. И это он-то плох в свиданиях? Притащил Чимина, чуткого ко всему красивому, в музей живых тропических бабочек. И стоит теперь, спрятав руки в карманах, будто не при делах.       Они несколько часов бродят среди веток, Чимину экскурсовод сажает на пальцы огромную Морфо — у бабочки крылья голубые с черной каймой, лапки щекотные, она сама, будто из воздуха и пыльцы соткана. Экскурсовод рассказывает о видах бабочек, о их сроке жизни, позволяет держать или они сами садятся на голову и плечи. У Чимина глаза горят золотом, столько живого волшебства вокруг! Он улыбается так, что щеки болят, восхищённо охает, когда черная бабочка с капельками на крылышках поменьше и просветами то ли голубого, то ли зелёного, садится ему прямиком на нос. Чимин сдерживает смех от щекотки, любуется красавицей, сажает на палец. А когда оборачивается к Юнги, замирает: взгляд у того стеклянный, словно дымкой скрыт, Юнги в открытую разглядывает Чимина, губы плотно сомкнуты. Такое выражение может кого угодно напугать, но от него у Чимина наоборот приятные мурашки по коже. Он, держа бабочку Лёви на пальце, подходит ближе, хватает Юнги за руку и оставляет её на тыльной стороне ладони. Юнги моргает, словно очнулся от наваждения, разглядывает бабочку, похожую на ночное небо. А потом переводит взгляд на Чимина и последнего ведёт от этого взгляда.       Чимин думал, что это истукан, что совсем ничего Мин Юнги не чувствует, как же ошибался. В, казалось бы, бесстрастных глазах на самой глубине вспыхивает искра. Она не отражается в радужке, тут же тонет в зрачке, мышцы лица не дёргаются даже, но у Чимина пожар в горле: все пересохло и жжет, кожа будто обуглилась в местах соприкосновения.       Они отходят друг от друга на шаг, бабочка вспархивает с руки Юнги и скрывается в листьях.

***

      В ожидании начала заседания по решению в отношении Чимина, последний может думать, только о том, что ни Чонгук, ни Тэхен уже неделю с ним не связываются. Заседание короткое, займет меньше часа; Юнги расслабленно сидит на соседнем стуле. Чимин вертит в руках смартфон и плавится от желания услышать любимые голоса. Ему одиноко было в компании незнающих ничего друзей, но без них ещё хуже. Кости гложет неизвестность — отвернулись? Оставили одного в наказание за принесенные страдания? Чимин остался бы сидеть, не потяни его Юнги в сторону зала заседаний.       Судья кропотливо и внимательно рассматривает документы, пока Юнги монотонно отвечает на вопросы, касающиеся его, Чимина.        — Ваше желание обдуманное, взвешенное и принято в здравом сознании? — обращается к нему женщина-судья в темном костюме.       У Чимина мыслей нет, перед глазами бабочки цвета ночи и запах духов Юнги.        — Да, Ваша Честь, — пусто выплевывает Чимин, бабочки распадаются, превращаются в крупные хлопья. Не снега, нет. Они стали пеплом, заткнули Чимину глаза, нос и уши, забились трухой в рот. Чимина вот-вот стошнит.       Прикосновение Юнги к чиминовой ладони заставляет вздрогнуть. Они стискивают друг другу пальцы, пока судья зачитывает решение. Чимину одобрили эвтаназию. Через неделю все закончится, ему вколят инъекцию, и он уснет. А потом кто-то из друзей передаст прах отцу, которому он до сих пор ни слова не сказал. Какой же Чимин все-таки трус. От себя тошно: омерзительный трусишка и эгоист.

***

      Юнги почти не сопротивляется, когда Чимин затаскивает его в квартиру, молчит, пока откупоривает бутылку с горячительным, лишь рукава рубашки закатывает, нарезая закуску. Чимин пьет сначала молча, крупными глотками осушает стакан за стаканом. Телефон молчит, Чимин не может перестать за ним наблюдать. Куда они провалились? Он безумно скучает.        — Давай сыграем? — предлагает Чимин, опустошая неизвестно какой по счету стакан.        — Алкогольные игры? — бровь Юнги дёргается, изгибается.        — Обмен секретами. Расскажи мне что-нибудь о себе. А я расскажу тебе причину, по которой я хочу эвтаназию.       Юнги замирает, как испуганный зверь: Чимин вычислил слабость, приведшую Юнги к нему - любопытство. Так было поначалу, а сейчас у Юнги не хватает слов описать то чувство, что держит его рядом с этим безумцем.        — Когда мне было семнадцать, я стал свидетелем самоубийства. Не легального, а самого настоящего суицида, — Чимин заинтересованно щурится. Юнги продолжает. — Это была моя соседка и одноклассница. Как потом выяснилось, ее изнасиловали, и она скинулась с крыши. Упала прямо передо мной. Я помню её изломанное тело, торчащие кости и мертвые глаза.       Чимин замирает в ужасе, с жалостью смотрит на Юнги, но тот только фыркает.        — Когда со мной попытались поговорить психологи и учителя, я лишь сказал, что она дура. Дура, понимаешь? Меня называли больным чудовищем. Может, так и есть. Но я ничего не почувствовал, кроме злости к ней. Ей был дан шанс жить, она была здорова, но решила упасть с шестого этажа.        — Меня ты тоже считаешь дураком? — тихо спрашивает Чимин, вертя стакан в руках.        — Да. Потому что понять не в состоянии. Потому что мне трудно осознать, что тобой движет. Мне вообще тяжко понять людей. Даже себя. Себя — особенно.       Юнги отпивает глоток, наблюдает, как Чимин собирается с мыслями.        — Почти три года назад я встретил человека. С первых минут он мне показался привлекательным, интересным, сексуальным. Я был пленен им, а он искусно за мной ухаживал, — Юнги вдруг вспоминает фото с иностранцем на странице Чимина, но виду не подаёт. — И только потом, когда я окончательно увяз в нем, я понял, что, словно насекомое, попал в Венерину мухоловку.       Чимин замолкает, взгляд становится жёстким, словно он раненный, обороняющийся зверь. Юнги молчит, ждёт, пока Чимин продолжит.        — Он извращенно издевался над моим сознанием, все сильнее привязывал к себе эмоционально, пока ему это не надоело. И он не грешил издеваться физически, — Юнги вдруг прошибает холодом от рассказа Чимина. — Друзья думали, что все хорошо, что у нас идеальные отношения и он отличный парень. И только я знал, какое он на самом деле чудовище. Его звали Макс, — Чимин вздрагивает от имени, от этого Юнги хочет прикоснуться к плечу, но он не двигается.        — На протяжении полугода Макс издевался надо мной, травил и унижал, на людях улыбался мне и шептал, как любит. А потом в тишине этой квартиры насиловал, бил, предлагал своим друзьям и снимал на видео. Этими видео шантажировал, чтобы я молчал.       Юнги словно обжигает этими словами, он в ступоре, в ушах гулом звенит рассказ Чимина, а кухня плывет перед глазами.        — Все прекратилось в тот момент, когда насилие достигло пика и я пропал на несколько недель из поля зрения друзей. Они пришли в квартиру, Макс не знал, что у них свои комплекты ключей. Они застали измывательства на самом пике, когда я шепотом умолял его прекратить, а он только смеялся. Чонгук избил его и голышом спустил с лестницы.       Чимин ненадолго замолкает, наливает ещё алкоголя. Юнги смотрит пустым взглядом перед собой.        — По ночам мне снятся кошмары, в которых он снова рядом со мной. Никакие разговоры со специалистами и таблетки не помогают, а когда я просыпаюсь, мое тело беспомощно парализовано. Я слабак, Юнги, ты прав. Я не смог дать этому ублюдку отпор, умалчивал все от друзей, боясь и стыдясь, в каком виде могу предстать перед ними: избитый, опороченный и использованный. Я трус. И дурак. И до сих пор не могу откреститься от Макса, он по сей день стоит тенью за моей спиной, пока я трясусь от страха, что он вернётся.       Чимин замолкает, и Юнги понимает, что его трясет. Юнги трясет от ярости, она лавой стекает по горлу, заменяет кровь в венах. Юнги ощущает боль, злость и беспомощность. Юнги злится так, как никогда не злился за свою жизнь, даже на девочку, покончившую с собой. Он смотрит на Чимина, но Чимину не увидеть гнева Юнги; тот глубоко внутри тлеет разгорающимся котлом. Чимин спокоен, на его губах улыбка, а Юнги вдруг хочется кричать на него, долго и громко, трясти за плечи, дать оплеуху: не улыбайся! Ты травмирован! Ты разрушен! Не улыбайся! Выплесни все из себя, облей меня, если нужно.       Поднимается на ноги под пристальным чиминовым взглядом, дрожит всем телом, и наконец, Чимин это замечает. Тянется к Юнги, а тот не отталкивает. Юнги хочет оправдаться, хочет извиниться, но молчит, только мелко трясется, пока Чимин стискивает его запястье.        — Эй, скажи что-нибудь, — просит Чимин, а Юнги сквозь стену смотрит.       Он выдыхает, утыкается лбом в свою руку, не смотрит на Чимина. «Не улыбайся!» — хочется ему крикнуть, а губы Чимина растянулись понимающе, ласково. Чимин поднимается следом, Юнги ощущает кожей тепло, исходящее от него. Чимин прижимается к нему, ища объятий, и Юнги не в силах отказать. Они стоят на кухне, сжав друг друга руками. И это первое объятие Юнги, от которого не хочется сбежать.        — Я не могу быть таким, как все. Я не могу пожалеть и успокоить тебя. Я не Чонгук, чтобы спустить с лестницы эту тварь. Я… ничего не могу, — хрипло давит из себя Юнги.        — Ничего и не надо, — с улыбкой шепчет Чимин, он руками обхватил чужую талию.       Чимин как печка горячий, Юнги только крепче к себе его прижимает.        — Ты сейчас здесь. Ты сделал уже все, что мог.        — Не все, — бессильно роняет голову Юнги, утыкается в плечо Чимина.

***

      Чимин кусает пальцы, глядит в родное лицо: Тэхен осунулся, выглядит мало того, что уставшим после суточной смены, так ещё и замученным переживаниями. Они сидят в квартире Сокджина, который зло зыркает на Чимина каждые три минуты, с ними Чонгук, молчаливо тянущий горячий кофе из большой стеклянной кружки.        — Мы можем сделать для тебя что-то? — видно, что Тэхен все ещё зол на Чимина, его недовольство ложится на плечи мешками с цементом, пригвождая к полу.       Чимин качает головой. Нет, не можете. Он бы тоже хотел, чтобы они смогли для него что-то сделать, чтобы все изменилось. Но нет. Чонгук окидывает его взглядом, присаживается ближе и раскрывает руки для объятий. Чимин утопает в его безразмерном худи, вдыхает запах любимого шампуня Чона, хватается за друга.        — Значит, мы будем с тобой до конца, — глубоким голосом ставит точку Чонгук. Они с Тэхеном мысленно воюют: первому охота по голове Чимина настучать, запереть его и уберечь от эвтаназии. Заставить жить силой, если это потребуется. Чонгук же хочет быть рядом, раз изменить ничего не выйдет.        — Я вас так люблю. Простите меня, — глухо бормочет Чимин в одежду Чонгука, но все его прекрасно слышат. Сокджин замирает с подушкой в руках, Тэхен каменеет, сжимает кулаки. Эмоциональный Тэ не может смириться с тем, что ничего не сделать, он не может просто отпустить. Чонгук только крепче обнимает, обволакивает своим теплом.        — Я хочу, чтобы вы забрали то, что… останется, — слово «прах» будто под запретом. В глаза Тэхена снова копятся злые слезы, он обиженно смотрит на спокойного Чимина, воробушком устроившегося в руках Чонгука. — И письмо отцу передали.       Сегодня он помирился с друзьями. Первым пошел на этот шаг, ради того, чтобы сказать им — через три дня все закончится. Через три дня — эвтаназия. Он не зовёт их туда с собой, для этого Чимину не хватит совести. Но кто-то должен забрать урну с тем, что когда-то было Пак Чимином и объяснить все папе. Чимину стыдно, что он скидывает все на друзей, но сил объясниться с родителем ему так и не хватило.       Тэхен шмыгает носом, отворачивается. Чонгук бережно поглаживает волосы Чимина, Сокджин вздрагивает от каждого вздоха окружающих.        — Я правда вас люблю. Больше всего на свете. Мне жаль.        — Чимин, — выдыхает зло Тэхен, он снова плачет, теперь беззвучно роняя слезы на колени, — можно ведь ещё попытаться.        — Не хочу, — устало отвечает он, прикрывает глаза, — нет смысла. Не могу заставить. Он не уходит из меня, отравляет каждый день и ночь.        — Вдруг это ошибка? — подаёт голос Сокджин, не выдерживает, встаёт с места и хватает бутылку водки; пьет прямо из горла от нервозности.        — Может и ошибка, — жмёт плечами Чимин, Чонгук за его спиной тяжело вздыхает, — может, так станет легче.       Тэхен жжет заплаканными глазами, но молчит. Приходит к смирению, подползает по дивану ближе и утыкается лбом в чиминов живот.        — Ты гад, Чимин, — тихо всхлипывает, — настоящий гад. И мы сволочи, раз ничего не видели из того, что с тобой происходит.       Чимин стискивает Тэхена руками и ногами. Никто в этом не виноват, кроме него самого. Чимин молчал и проглатывал страхи в одиночку, довел себя до такого состояния, так что винить ему некого. Тем более теперь.

***

      Юнги места себе не находит все больше с каждой минутой, приближающей их ко дню эвтаназии. В груди завелся червячок сомнения ещё с их недосвидания. С того момента, как Юнги увидел в глазах Чимина что-то ещё, кроме усталости. И теперь червь разросся, стал размером с дракона и рычит агрессивно внутри, заставляя грудь Юнги вибрировать и дёргаться от каждого вдоха. Он не знает, что ему делать, не знает, как поступить и что сказать, но единственное в чем уверен — он не хочет отводить Чимина в кабинет врача, который оборвет биение его сердца. Надо будет — Юнги пристегнет Чимина к батарее.       Но настрой Юнги гаснет, как задутая кем-то свеча, при виде умиротворенного, даже слегка отрешенного лица Чимина. Они заверили завещание, обсудили все моменты. И Юнги, по сути, здесь делать больше нечего, он свою работу выполнил от и до. Последний шаг — проводить Чимина к кабинету, а потом вручить прах его друзьям. Да вот только уйти не выходит.       Чимин блаженно кутается в одеяло, глядит на Юнги странным взглядом, а у последнего все внутри горит, и пусть по лицу не видно, Юнги неймётся от желания начать разговор.        — Ты ведь знаешь, что даже там можешь передумать. Пока инъекция не введена, ты можешь все остановить, — безразлично бросает, глядя на ластившегося к ногам Цеце — котяра к нему как-то прикипел, радостно встречает Юнги, не зная, что тот лишает его хозяина.       Чимин едва заметно хмурит брови: спокойствие нарушено непрошеной темой. От кого, а от Юнги Чимин этих слов не ждал.        — Я не передумаю, — раздражённо отвечает, отворачивается. Именно то, к чему ведёт никто иной, а сам проводник к смерти, вызывает внутри Чимина волну нервозности.        — Ни при каких обстоятельствах? — голос вдруг подводит, садится, Юнги поправляет манжеты рубашки.        — А они есть? — скептически смеётся Чимин.        — Ты мог бы продать квартиру, поменять врача. Откуда ты знаешь, вдруг поможет? Вдруг жизнь вернётся такой, какой была до его появления, станет даже лучше? — Чимин хмурится ещё сильнее от слов Юнги, что-то во взгляде его вызывает холодок вдоль позвоночника. Чимин смирился, Чимин уже всё по полкам разложил, чего ещё от него хотят? И тут он понимает, что вызвало мурашки в глазах Юнги: надежда.       Юнги полон надежды. Впервые так эмоционально открыт, насколько вообще способен, у него широко распахнутые глаза, а на их дне плещется целый океан надежд. Чимину становится не по себе.        — Ты не стыдился бы перед друзьями, не заставлял бы их страдать. Не разбивал бы сердце семье, — продолжает давить на рану Юнги, а глаза его становятся ещё ярче. — Ты бы мог встретить человека, которого бы полюбил. А он бы… любил тебя тоже. Живого.        — Перестань, — старается перебить его Чимин, садясь и сбрасывая одеяло. — Прекрати, Юнги. Не лезь ко мне в душу.       Юнги замирает, вздрагивает и… двери захлопываются. Перед Чимином снова каменное изваяние, его глаза — пусты, лицо-маска, все тело напряжённо. Чимин не хочет знать. Он не хочет этого слышать. Он мог бы, но не желает.       Юнги уже на ногах, поправляет одежду под взглядом Чимина.        — Ну, да. Кто я такой, чтобы лезть к тебе в голову, — широкими шагами пересекает комнату, уходя. Чимин замечает на его губах болезненную ухмылку и в груди что-то обрывается.        — Зачем ты это делаешь? — обессиленно бросает вслед, на грани слез. — Почему? Уже все сделано. Уже почти финиш. Оставь это, Юнги. Я решил.       Юнги молчит, Чимин не может прочесть то, что он сейчас чувствует, Чимину неизвестны мысли в голове Мина. Юнги оглядывает Чимина напоследок, отворачивается.        — Лёгкого пути, господин Пак.       Хлопок двери оглушителен, Чимин вздрагивает всем телом. Его вдруг начинает бить мелкой дрожью, пальцы не слушаются, когда он пытается завернуться в одеяло. Чимин дрожит, зубы стучат.       Ушел. Захлопнул за собой дверь и скрылся. Оставил одного. Чимин оттолкнул от себя ещё одного человека, который хотел с ним быть. И все из-за этого ублюдка, сожравшего Чимина заживо изнутри. Чимин вскрикивает, сжимает грудь руками от болезненных покалываний. Он впервые плачет о себе.       О потерянном, о брошенном как самим собой, так и остальными. Оплакивает свою психику, выпускает боль и жалость к себе. Завтра все закончится. И уж если Юнги оставил его, пойдет один.       А внутри ураган — из мыслей, образов и чувств. И ураган этот завернул, как маленький водоворот человек, который только что последним покинул Чимина.

***

      В этот день рядом с Чимином только врач, который будет вкалывать вакцину. Больше никого. Чимин ждал, что придет Юнги, ведь это входит в его обязанности, но тот так и не появился. Женщина, которая должна «усыпить» Чимина вышла в коридор, чтобы пригласить его внутрь. Чимину выдали комплект одноразовой одежды, в которой его кремируют, на пальцах и шее никаких украшений. Чимин смотрит женщине в глаза: на ее лице спокойная улыбка — она таких людей видит часто, ведёт себя, как полагается, хотя на ее месте Чимин охотнее бы видел совершенно другого человека. Он вздрагивает, когда к нему обращаются.        — Господин Пак, все готово, — Чимин сжимает зубы и внезапно осознает, что ему страшно. Ему страшнее, чем в ночных кошмарах, но ноги покорно следуют за врачом, он устраивается на холодной кушетке, пока безымянная женщина возится с ампулами и шприцем.       Картинки мелькают с космической скоростью перед взором.       Тэхен обнимает его. Клацает первая ампула с антисептиком, женщина обрабатывает руки в перчатках. Чонгук смеётся своим глубоким голосом, пока Хосок его, пьяного, тащит к своему байку, предлагая кататься. Женщина надевает на лицо медицинскую маску. Сокджин поет в его квартире песню, горланит в микрофон что-то о неземной любви — саундтрек к его любимой мелодраме. Врач с щёлканьем открывает синюю ампулу. Тэхен плачет перед ним. Юнги смотрит на Чимина, лёжа на пледе под звездным небом. Под ними трава, стрекочут сверчки, рядом заброшенные железнодорожные пути. Женщина откупоривает бутылек с белесым порошком. Юнги смотрит на чернокрылую бабочку у себя на руке. Чонгук смиренно обнимает Чимина. Отец улыбается, когда они вместе узнают о результатах поступления в желаемый университет. Юнги обнимает Чимина, тот фантомно ощущает тепло его тела на своей коже.       Улыбка. Злосчастная улыбка Макса, с которой он над ним издевался. Чимин начинает задыхаться от эмоций, лицо мокрое. Врач распаковывает шприц. Боль. Больно. Больнобольно. Юнги смотрит с надеждой, Тэхен ревёт, как ребенок в его руках, Чонгук уходит куда подальше со своими эмоциями. Первые седые волосы отца. Чудачества Джина, Хоби и Тэтэ. Робкая улыбка Юнги в глазах Чимина сменяется жутким оскалом истязателя. Кошмары, паралич. Юнги.       Женщина набирает в шприц полупрозрачную жидкость, внутри скопление пыльцы будто, шприц полон живой смерти. В груди Чимина колотится сердце, вот-вот выскочит и оставит его лежать на ледяной кушетке. Чимину нечем дышать.       В руке врача ватка с антисептиком, она обрабатывает сгиб локтя, а Чимин даже не может пошевелиться или промычать что-то. Его тело сковало параличом, грудь сдавило, а в ушах звон из обрывков смеха, его имени и брошенной напоследок фразы Юнги. Юнги. Ю н г и. Где ты, когда так нужен?       Ты должен быть здесь, должен быть со мной!        Нет. Это не Мин Юнги должен быть с тобой, — звучит в голове, — это ты должен быть с ним. Здесь. Живой.       И в тот момент, когда игла в сантиметрах от вены Чимина, когда он уже собирается закричать, чтобы все это остановили, дверь палаты распахивается, громко бьётся о стену от силы, с которой ее толкнули. Чимин замирает, ровно как и врач рядом с ним.

***

      Юнги действительно было больно. Не от того, что Чимин его оттолкнул. Не от того, что ранил неосторожными словами. От бессилия. Оттого, что Юнги ничегошеньки не мог сделать для того, чтобы остановить Чимина. Одного его недостаточно для того, чтобы Чимин снова захотел жить.       Юнги не спит ночь перед днём, на который назначена эвтаназия. Юнги не может работать. Юнги даже не пошел выгуливать пса, потому что метался из одного угла своей спальни в другой. У него в голове мешанина, сердце заходится в своем ритме, а сделать ничего не в силах. Юнги кусает губы. Он нервничает, злится, ему больно. Голова кружится от свалившихся на голову эмоций, такого никогда не было. Не было столько всего внутри, что даже в висках стучит от напряжения.       Пак Чимин свалился к нему в жизнь так резко, заполнил собой все свободное время, оплел лианами и не позволил существовать в привычном ритме. Юнги не может понять, как дальше продолжать жить, как рутинно двигаться сквозь время, в котором не будет его.       Жизнь Юнги — чистый альбомный лист. Чимин в ней — яркое пятно, мешанина из акварели, гуаши и акрила, всплеск цветов, перемешивающихся в звездный свет. И с середины листа его не стереть, не выдрать. Если краски обесцветить, вырезать ножом, что останется ему, Юнги? Дыра. Прямо посередине.       Чимин его своим светом ослепил, выжег все, что было до и не оставил пространства для чего-то дальнейшего.       Юнги не сидится в кабинете. Бумаги перед глазами плывут, внутри раздражение и боль, они колят под ребрами, ноющей болью не дают усидеть на месте.       Юнги звонит в приемную, оставляет очки на столе:        — Отмените все записи на сегодня, — просит он приятный женский голос на том конце. — И на завтра тоже.        — Заболел, — коротко и нервно бросает он девушке, кладет трубку телефона.       Ему нужна секунда на принятие решения. Юнги уверен, что он сможет в этот раз, убедит, упросит, на колени, если надо, встанет. И лекарство жуткое в окно вышвырнет, а Чимина утащит из палаты к чертям собачьим.       Юнги никогда таким живым не был, ни разу в нем столько сразу фейерверков не взрывалось.       Хватает мобильный, запихивает в карман брюк и вылетает из кабинета номер четырнадцать.       В медицинском корпусе взволнованно извиняется, мол, он специалист, должен быть рядом с клиентом, а врачи смотрят с подозрением, но проводят к палате, где проходит эвтаназия Пак Чимина. А когда Юнги намерен туда вломиться, пытаются удержать.       Юнги впервые бьёт человека — доктора! Он заряжает крупному мужчине в хирургическом костюме в челюсть, тот хватает ворот белой рубашки, и в сторону летят верхние пуговицы, но Юнги вырывается. Он не кричит, не буянит — тараном летит в дверь, бьёт прямо ногой в изящной туфле. Дверь с грохотом бьётся о стену; врач над Чимином замирает с инъекцией в руках. Чимин смотрит испуганно — глаза размером с блюдца. Чимину страшно, от чего только? Оттого, что Юнги дверь ногой вышиб или ещё чего-то?        — Отойди, — шипит Юнги, вырывается из крепкой хватки, но его хватают за плечи и валят на пол. — Не надо. Отойди от него!       Чимин видит искренний ужас в широко раскрытых глазах Мина, дрожит; паралич отступает, сгорают жуткие щупальца, опутавшие все тело Чимина под взглядом лежащего на полу Юнги. Его руки скручивают, на нем сидит мужчина-медик, с носа у него льется кровавая юшка.        — Чимин, — хрипит Юнги, сам на себя не похожий. Нахохлившийся, растрёпанный. Врач рядом с Чимином испуганно замерла с шприцем в левой руке. — Пожалуйста. Прошу тебя.       Его же работы лишат, лицензии на подобную деятельность, думается Чимину. Разум вдруг оказывается таким кристально чистым. В голове полная тишина, даже звенит от нее в ушах. Чимин расслабляется всем телом, глядит на Юнги.        — Зачем? — коротко спрашивает, пока Юнги старается вырваться из хватки и исполнить свой план по выбрасыванию шприца в окно.        — Ты мне нужен, — звучит так жалобно, умоляюще из уст Юнги, что Чимин даже вздрагивает. Звон в ушах нарастает, становится невыносимым; страх покинул Чимина. Весь без остатка вышел в тот момент, когда Юнги распахнул дверь палаты.        — Ты мне очень нужен, — шепчет одними губами, пока голову прижимают к полу, пришлось подключиться охране к тому, чтобы удержать разбушевавшегося Юнги.       Чимин закусывает губу, поднимает глаза на испытывающе глядящую ему в лицо женщину. У нее во всех чертах лица лишь один вопрос. А что на него ответит Чимин?

***

      Пальцы порхают, словно бабочки над крафтовой обёрткой, ловко разрезают ленты для украшения. Глаза пробегается по букету с долей строгости и оценки, он добавляет ещё одну маленькую деталь в композицию, прежде чем начать упаковывать. На нем специальный фартук, завязанный на спине. Вокруг — море цветов в разных по величине вазах: лилии, хризантемы, розы, амариллисы, гиацинты. На полках магазина толпятся разномастные горшки: кактусы, герани, азалии, традесканции. В ящиках лежат ленты, шуршащие упаковки, подарочные корзинки.       Он утирает со лба пот: с момента открытия не присаживается ни на минутку, все составляет и составляет, складывает, сортирует цветы. Он распродал половину из всех букетов, так что на завтра тоже сделать нужно.       Звенит колокольчик у входной двери — он оборачивается и видит знакомое лицо. Ким Тэхен вваливается в цветочный магазин, и он замирает на мгновение. Его обхватывают руками, а за Тэ заходят остальные. Чонгук извечно в черном и мешковатом, руки в карманах джинсов. Он стряхивает с капюшона хлопья снега. Хосок заставляет цветы в горшках подрагивать мощью своего хохота, спровоцированного очередной шуткой улыбчивого и смешливого Сокджина.        — Ну, как ты? Как идут дела? — Тэхен уставший, наверняка не спал ещё после смены в акушерстве.        — Раскупают, — пожимает плечами Юнги, убирает упаковку обратно в коробки — сегодня ему больше не дадут спокойно работать. — Потихоньку, в общем.        Тэхен улыбается, у глаз его морщинки-лучики, Чонгук хмыкает, не глядя на них.       Полгода прошло с того дня, как Юнги лишили лицензии и попросили уйти из конторы. Когда он вышел из здания, где проработал почти десять лет, то понял, как сильно он все это ненавидел. Умирающие дети, больные и немощные старики, несчастные молодые люди. Юнги, оказывается, до одури ненавидел все это. Он ждал катализатора и дождался.       Чимин заставил его понять всю отвратительность реальности, всю мерзость деятельности подобных организаций. Чимин открыл для Юнги глаза на другой мир. Там, где может остаться привычная Юнги рутина, разбавляемая брызгами неоновых красок в виде шумных посиделок, ночных прогулок и тихих разговоров по ночам. У Юнги есть собака Рыцарь и кот Цеце. У Юнги за все почти тридцать лет жизни внутри сад из заморских цветов распустился, несмотря на снег на улице.       Дверь за спиной Юнги, ведущая прямиком в дом, где он живёт, распахивается. Все присутствующие глядят в сторону шума, не скрывая улыбок.        — Чего застыли? — знакомый голос в ушах бальзамом льется, Юнги скромно улыбается, держа в руках незаконченную композицию. — Если хотите рождественскую вечеринку — помогайте готовиться.       Юнги оборачивается последним. Он видит этого человека каждый день, просыпается и натыкается на спящее лицо рядом. Юнги держит его за руки, целует его кожу и губы, ощущает тепло.       У человека пепельные волосы, которые давно требуют покраски, но времени мало — скоро рождество, работы по самую макушку, так ещё и друзья запланировали праздничную тусовку у них в двухэтажном домике. Он упирается руками, затянутыми в перчатки из плотной резины, в свои бока, в пальцах тряпка. Пряди прилипли к влажному лбу, глаза оглядывают собравшуюся в цветочном магазине компанию.       Тэхен порхает прямо к Чимину, виснет на шее и целует в солёную от пота щеку. Чимин смеётся и отталкивает его, бьёт по темным джинсам мокрой тряпкой. Чонгук скидывает куртку на одно из кресел в магазинчике, Хосок и Сокджин откровенно шутят над прилипшим к Чимину Тэтэ. Юнги дёргает завязки, кидает беглый взгляд на часы: половина восьмого. Заработался и не заметил, как пришел вечер. Оставляет форменный фартук на куртке Чонгука, слыша, как шумная компания перемещается в дом, как удаляются их голоса.       Полгода прошло. На улице метёт крупными снежными хлопьями, окошки цветочного магазина заботливо украшены гирляндами, сверкают в вечерней темноте, перекликаясь светом с остальными витринами: вот кофейня, там через два здания — любимая пекарня Чимина-сладкоежки. Через квартал госпиталь, где работает Тэхен, ещё через две станции метро — мастерская Хосока по ремонту мотоциклов. Сокджин преподает в университете в другом районе, а Чонгук работает обычно на дому, копошится в любимых компьютерах.       Жалеет ли Юнги о годах, проведенных в «Райских вратах»? Нет. Счастлив ли он, уйдя из монотонной организации, позволяющей людям покончить с собой? Несомненно.       В дверном проёме показывается беленькая голова Чимина, он тихо подходит сзади, пока Юнги летает где-то в своих мыслях, обвивает за пояс руками.        — Опять в себя ушел? — Чимин тактильный до ужаса, но это Юнги не отталкивает; хоть Юнги не показывает — прикосновения Чимина ему необходимы ежечасно.       Юнги кивает утвердительно головой, накрывает ладони Чимина своими.        — Я тебе кое-что так и не сказал, — вдруг выдает Юнги, выворачиваясь в объятиях и оказываясь к Чимину лицом.        — И не надо, — смеётся Чимин, звонко целует Юнги в губы; тот даже спустя полгода все ещё смущён таким открытым проявлением чувств. — Я и так знаю.       Они продали квартиры, когда Юнги лишился работы, потратили уйму времени на поиски грамотного врача для Чимина, им очень помогали Тэхен и Чонгук. Остальные тоже поддерживали. Чимин был рад идее Юнги открыть цветочный магазин, и тогда у них появился этот дом.       И сейчас, глядя на снег за большими окнами, ложащийся красивым покрывалом, освещаемые миганием гирлянд, они собирались пойти к тем, чьи голоса раздавались из жилой части дома.       Юнги не нужно говорить о том, что чувствует, Чимин и так знает. Их путь ещё не закончился, сколько ещё трудностей с новой работой Юнги, сколько ещё сеансов у психотерапевта для Чимина. Они не одни, их окружают друзья и семья. Это начало. А на странице в социальной сети у Юнги появился первый совместный снимок с попойки, устроенной Сокджином.       Чимин и Юнги одновременно тянут руки к табличке на двери. Пальцы соприкасаются, переворачивают пластиковый прямоугольник.       «Закрыто».        Но не закончено.