-А-Сянь, шидзе вернет тебя домой

Вэй Ин понял всё по лицам. Ему даже не нужно было слышать последние слова Вэнь Цин, не нужно было спрашивать, что именно успела сказать эта невозможная женщина с руками лекаря и языком ножа, не нужно было смотреть на Лань Чжаня дольше одного вдоха, чтобы почувствовать: они подошли слишком близко. Не просто к очередной ране. Не к усталости, не к тьме, не к тому, что он плохо спал, мало ел, слишком часто улыбался и слишком крепко держался за Чэньцин, когда разговоры становились опасными. Нет. Они подошли к той двери, которую он запер не на засов даже, а собственными костями, собственной кровью, собственной привычкой смеяться громче всех, пока внутри что-то медленно и неизбежно пустеет. Вэнь Цин смотрела на него так, как смотрела тогда. Не с жалостью. Жалость он бы вынес легче. Жалость можно было оттолкнуть, высмеять, разозлить, превратить в повод для очередной шутки и уйти, прежде чем кто-то успеет заметить, что она всё-таки задела. Но Вэнь Цин не жалела. Она знала. И именно это было страшнее. Янли стояла рядом с ней слишком бледная, пальцы её сжимали край рукава так, будто она сама не заметила этого движения. Лань Ванцзи не двигался, но в его неподвижности было не спокойствие, а уже знакомое Вэй Ину напряжение: то самое, с которым человек не хватает за руку, потому что обещал не хватать, но всё равно готов поймать, если ты упадёшь. Вот только падать сейчас было нельзя. Не здесь. Не перед Шидзе. Не перед Лань Чжанем. Не перед Вэнь Цин, которая и так видела слишком много. — Что? — сказал Вэй Ин, позволяя улыбке стать шире, легче, беспечнее, чем чувствовал себя человек, в груди которого внезапно стало тесно от страха. — Вы тут устроили совет врачей без меня? Нечестно. Я бы тоже пришёл и мешал. Никто не улыбнулся. Плохо. Очень плохо. — Вэнь Цин, — продолжил он, быстро переводя взгляд на неё, потому что на Лань Чжаня смотреть было опаснее. — Ты опять пугаешь хороших людей своими лекарскими загадками? Лань Чжань, не верь ей. Она однажды сказала мне, что я умру, если не перестану бегать с раной, и, как видишь, я совершенно жив. — Я сказала тебе лежать, — сухо ответила Вэнь Цин. — Ты не послушал. — И прекрасно себя чувствую. — Лжёшь. Сказано было спокойно. Так спокойно, что ударило сильнее, чем если бы она повысила голос. Вэй Ин тихо рассмеялся. — Какая грубость. Госпожа Вэнь, ты находишься в гостях у Ордена Цзян, могла бы быть вежливее. — Я нахожусь среди людей, которые называют твоё состояние последствиями тёмной энергии, потому что так удобнее. — Вэнь Цин. Вот теперь его голос стал ниже. Янли услышала. Лань Ванцзи тоже. Вэнь Цин, конечно, не испугалась. Она вообще была из тех людей, которые могли стоять перед человеком с флейтой в руках, перед главами орденов, перед смертью, перед собственной обречённой фамилией, и всё равно думать прежде всего о том, как остановить кровотечение. — Что? — спросила она. — Не говорить? Вэй Ин улыбнулся. — Не надо. Два слова. Тихие. Почти просьба. Почти приказ. И между ними всеми сразу стало холоднее, чем от дождя. Янли сделала шаг к нему, но не подошла до конца. Наверное, испугалась спугнуть. Вэй Ин заметил это и сразу возненавидел себя за то, что довёл сестру до такой осторожности, будто он не её младший брат, а раненый зверь у стены. — А-Сянь, — сказала она мягко, — что имела в виду госпожа Вэнь? Он повернулся к ней. И улыбнулся уже иначе. Мягче. Специально для неё. — Что я устал. Что слишком много пользуюсь тёмной энергией. Что плохо слушаю врачей. Что у меня ужасный характер, хотя это, конечно, клевета. Вот и всё. — Это не всё. Он замолчал. Янли говорила всё так же мягко, но в этой мягкости больше не было прежней слепоты. Она не позволяла ему просто пройти мимо. Не хватала за руку, не требовала, не ломала дверь — но стояла перед ней и уже знала, что дверь есть. Вэй Ин отвёл взгляд. — Для сегодня — всё. Лань Ванцзи едва заметно поднял глаза. Вэнь Цин смотрела на Вэй Ина долго, так долго, что он почти физически почувствовал, как её взгляд проходит по лицу, плечам, рукам, дыханию, по тому пустому месту внутри, которое она знала лучше всех присутствующих. — Ты правда думаешь, что это можно продолжать бесконечно? — спросила она. — Нет, — ответил он легко. — Но я всегда был хорош в невозможном. — Это не подвиг. — А я и не просил ставить мне памятник. — Вэй Ин, — тихо сказал Лань Ванцзи. И вот это оказалось хуже. Не потому что в голосе было осуждение. Потому что его там не было. Только тревога. Только имя. Вэй Ин резко повернулся к нему. — Не начинай. Слова вышли грубее, чем он хотел. Он понял это сразу — по тому, как дрогнула Янли, по тому, как Вэнь Цин чуть сузила глаза, по тому, как Лань Ванцзи, конечно же, не обиделся. Не отступил. Не закрылся льдом. Просто посмотрел так, будто это тоже принял, как принимает дождь человек, стоящий рядом с больным, которому слишком больно, чтобы говорить мягко. Это было невыносимо. — Я… — Вэй Ин сделал вдох. — Лань Чжань, я не… — Знаю, — сказал Лань Ванцзи. Конечно. Конечно, знает. Вэй Ин сжал пальцы. — Вот именно это и бесит. — Вэй Усянь, — голос Вэнь Цин стал резче. — Хватит кусаться на тех, кто пытается не дать тебе развалиться. — Я не разваливаюсь. — Ты весь держишься на одной упрямой привычке не падать при свидетелях. — Очень полезная привычка. — Очень глупая. — Госпожа Вэнь, — тихо сказала Янли. Не укоризненно. Скорее останавливая то, что вот-вот могло стать слишком острым для всех. Вэнь Цин выдохнула через нос, отвернулась к столу с травами и начала очень аккуратно раскладывать свёртки, будто если руки будут заняты, она не скажет ещё что-нибудь, от чего этот упрямый идиот сбежит прямо в дождь. Вэй Ин, к сожалению, именно это и собирался сделать. — Я проверю, как там Вэнь Нин, — сказал он быстро. — Он совсем не умеет отстаивать право на вторую пиалу каши. Без меня погибнет от вежливости. — А-Сянь… — Шидзе, я скоро. Не дал ей ответить. Развернулся и вышел под навес, потом дальше, туда, где между старым лечебным двором и складскими постройками дождь падал уже не стеной, а мелкой холодной пылью. Лань Ванцзи сделал шаг следом. Вэнь Цин не обернулась. — Если пойдёте за ним, не спрашивайте сразу. Лань Ванцзи остановился. — Знаю. — Нет, — сказала она сухо. — Вы подозреваете. Это не то же самое. Он не ответил. Янли почувствовала, как снова сжалось сердце. Вэнь Цин подняла на неё взгляд. — Вы тоже. — Я… — Янли запнулась. — Я не понимаю. — Уже понимаете. Это было жестоко. И, возможно, именно поэтому правда. --- Вэй Ин не хотел убегать. Это было бы слишком драматично даже для него. Он просто очень быстро уходил туда, где никто не будет смотреть на него так, будто он сейчас рассыплется на мокрые доски. В этом была большая разница. Огромная. Почти принципиальная. Дождь уже стихал, но крыши всё ещё стекали водой, и по двору тянулись узкие блестящие ручейки. В старом лечебном дворе Вэни устраивались с той тихой, почти виноватой осторожностью, которую приобретают люди, привыкшие занимать как можно меньше места. Дети жались к старшим, старики сидели под навесами, Вэнь Нин пытался одновременно помогать сестре, успокаивать больного мужчину и извиняться перед служанкой Цзян за то, что им понадобилась ещё одна циновка. Вэй Ин уже собирался подойти к нему, сказать что-нибудь глупое и заставить хотя бы Вэнь Нина перестать выглядеть так, будто он лично виноват в существовании дождя, когда услышал тихое шмыганье носом. Очень тихое. Не взрослое. Он остановился. Сначала подумал, что показалось. Потом звук повторился — с другой стороны старого навеса, где у стены стояли перевёрнутые корзины, несколько мокрых бамбуковых шестов и пустой глиняный горшок с трещиной. Вэй Ин обошёл навес. И увидел ребёнка. Совсем маленького, лет трёх или четырёх, в промокшей тёмной одежде, с растрёпанными волосами, прилипшими к круглому лбу. Он сидел между корзиной и стеной, обхватив колени руками, и пытался плакать так тихо, чтобы никто не услышал. Получалось плохо. Маленький нос покраснел, щёки были мокрыми не только от дождя, а в руках он сжимал что-то похожее на кусочек ткани или детский талисман, уже почти размокший. Вэй Ин замер. В груди что-то болезненно сжалось. Так, как не сжималось ни от писем Цзинь, ни от слов Вэнь Цин, ни даже от собственных тайн. Ребёнок был такой маленький, такой несчастный, такой отчаянно старающийся быть тихим, что все великие трагедии мира на мгновение стали неважны по сравнению с одним шмыгающим носом. — Эй, — сказал Вэй Ин мягко, опускаясь на корточки на безопасном расстоянии. — Кто тут решил соревноваться со мной в жалком виде? Ребёнок вздрогнул и поднял голову. Большие глаза. Испуганные. Настороженные. Но не такие, как у взрослых Вэней. В них ещё было место для доверия, даже если мир уже сильно постарался это исправить. — Я не жалкий, — сказал малыш, всхлипнув. Вэй Ин кивнул с самым серьёзным видом. — Верно. Ошибся. Очень грозный. Настоящий маленький герой под корзиной. Ребёнок посмотрел на корзину. Потом на него. — Я не под корзиной. — Почти. — Я А-Юань. И всё. Просто имя. Никаких титулов, фамилий, кланов, списков, обвинений, долгов, печатей комиссии. Я А-Юань. Вэй Ин почувствовал, как улыбка сама стала настоящей. — А-Юань? Хорошее имя. А я уж думал, ты маленький редис, который решил прорасти под этим навесом. Малыш возмутился мгновенно. — Я не редис! — Уверен? — Уверен! — А если проверить? — Вэй Ин наклонил голову, будто изучал его очень внимательно. — Маленький, сидишь возле земли, после дождя, круглый, сердитый… очень похоже на редис. А-Юань замер. Потрогал собственную щёку. — Я не круглый. — Совсем чуть-чуть. — Не редис, — повторил он, уже менее уверенно, но очень упрямо. — Ладно, ладно. Не редис. Тогда кто? — А-Юань. — А чей А-Юань? Ребёнок опустил глаза. И сразу снова стал маленьким до боли. — Тётушки Цин… и дяди Нина. Но тётушка занята. Дядя Нин сказал сидеть там, а я… я пошёл искать. Он шмыгнул носом. Вэй Ин протянул руку, но остановился на полпути, вдруг вспомнив, что ребёнок может испугаться. Это было странное ощущение: помнить о чужом страхе раньше, чем о собственном желании помочь. — Замёрз? А-Юань немного подумал. Потом честно кивнул. — Очень. — Вот безобразие. Такой редис нельзя держать на холоде, он же потеряет весь хруст. — Я не редис! — Конечно-конечно. Иди сюда, не-редис. На этот раз он раскрыл руки. Не слишком резко. А-Юань смотрел на него несколько вдохов, будто взвешивал, можно ли доверять странному промокшему взрослому, который называет детей овощами, но улыбается так тепло, что хочется перестать плакать. Потом сделал крошечный шаг. Ещё один. И в итоге сам ткнулся Вэй Ину в грудь так доверчиво, что тот на мгновение забыл, как дышать. Ребёнок был холодный. Мокрый. Живой. Вэй Ин осторожно обнял его, не слишком крепко, но так, чтобы согреть, и почувствовал, как маленькие пальцы тут же вцепились в его одежду. — Вот так, — пробормотал он, снимая с плеч верхнюю накидку и заворачивая малыша. — Теперь ты не редис, а редис в одеяле. Очень почётный статус. — Не редис, — уже сонно и упрямо пробурчал А-Юань. — Конечно. За спиной послышались шаги. Вэй Ин даже не обернулся. — Лань Чжань, если ты пришёл читать мне лекцию о том, что нельзя подбирать детей из-под навесов, сразу предупреждаю: он первый начал. — Не буду. А-Юань поднял голову. И увидел Лань Ванцзи. Белый, высокий, спокойный, с чуть влажными от дождя рукавами и лицом, которое взрослые часто принимали за холодное, а дети, видимо, видели иначе. Малыш замер. Потом прошептал с настоящим благоговением: — Красивый гэ-гэ. Вэй Ин умер. Не буквально, к сожалению для врагов, но где-то внутри точно. — А-Юань, — сказал он, прижимая ребёнка чуть удобнее, — у тебя великолепный вкус. Но будь осторожен: этот красивый гэ-гэ очень строгий. Он может запретить тебе бегать по лужам, есть сладкое перед обедом и прятаться под корзинами. Лань Ванцзи опустился рядом на одно колено. — Не запрещу. Вэй Ин посмотрел на него. — Что? — Он промок. — Лань Чжань, ты только что предал правила ради ребёнка? Лань Ванцзи смотрел не на него, а на А-Юаня. — Холодно? А-Юань кивнул. И, подумав всего одно мгновение, протянул к нему руки. Вэй Ин замолчал. Слишком быстро. Лань Ванцзи тоже на мгновение застыл, будто маленькие детские руки оказались более неожиданными, чем любое оружие. Потом очень осторожно, почти торжественно, принял ребёнка, подхватывая его так бережно, словно держал не мокрого малыша из группы Вэнь, а хрупкий сосуд с чем-то бесценным. А-Юань устроился у него на руках с поразительной естественностью. Положил голову ему на плечо. Одной рукой вцепился в белую одежду. Другой всё ещё держал рукав Вэй Ина. И мир, как ни странно, не рухнул. Вэй Ин смотрел на них. На Лань Чжаня с ребёнком на руках. На маленькую ладошку, цепляющуюся за белую ткань. На то, как Лань Ванцзи чуть сильнее прикрыл малыша своим рукавом от ветра, совершенно не заботясь о том, что тот мокрый, что его одежда испачкается, что это ребёнок Вэнь, что вокруг люди, которые могут смотреть, говорить, думать что угодно. Он просто держал ребёнка. Потому что тот замёрз. Вэй Ин почувствовал такую странную, светлую, почти болезненную тоску, что ему захотелось немедленно рассмеяться, сказать что-нибудь глупое, ткнуть Лань Чжаня в плечо, обвинить его в похищении детских сердец или в тайном нарушении трёхсот правил Гу Су. Но слова не пришли. А-Юань, уже согреваясь, сонно пробормотал: — Красивый гэ-гэ тёплый. Вэй Ин всё-таки рассмеялся. Тихо. — Лань Чжань, всё. Он тебя выбрал. Дети — существа безжалостные, сразу видят хороших людей. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Вэй Ин тоже. — Что? — Хороший. Вэй Ин уставился на него. — Лань Чжань, нельзя говорить такое, когда у тебя на руках ребёнок. Я не могу достойно возмутиться. — Мгм. — Ты пользуешься ситуацией. — Мгм. — Невыносимый человек. А-Юань поднял голову. — Не ругай красивого гэ-гэ. Вэй Ин прижал руку к груди. — Предательство! Маленький редис, я нашёл тебя первым! — Я не редис. — И всё равно предал первым. А-Юань нахмурился, подумал и, видимо, решив восстановить справедливость, потянулся одной рукой к Вэй Ину, не отпуская Лань Ванцзи. — И ты хороший. Вэй Ин замер. Вот так. Просто. И ты хороший. От маленького ребёнка, который ничего не знал: ни о Луанцзане, ни о флейте, ни о том, что взрослые любят превращать людей в оружие, врагов и долги. Он просто сидел на руках у Лань Чжаня, держал Вэй Ина за рукав и уверенно делил мир на холодно, тепло, страшно, хорошо. У Вэй Ина внезапно защипало глаза. — Конечно хороший, — сказал он быстро, слишком быстро. — Самый лучший. Просто все завидуют. Лань Ванцзи смотрел на него так, будто слышал и то, что было сказано, и то, что Вэй Ин спрятал между словами. --- Янли нашла их именно так. Она вышла из лекарского павильона вместе с Вэнь Цин, всё ещё держа в голове разговор, который не закончился, потому что Вэй Ин убежал, а правда осталась стоять рядом с травами, чашами и недопитым отваром. Она хотела найти брата, возможно, позвать его поесть, возможно, просто убедиться, что он не ушёл к воде один. И остановилась под краем навеса. Вэй Ин сидел на корточках перед Лань Ванцзи, мокрый, растрёпанный, с таким выражением лица, будто его поймали не на проступке, а на чём-то гораздо более личном. Лань Ванцзи держал на руках маленького ребёнка Вэнь, бережно, спокойно, как будто всю жизнь знал, как нужно поддерживать сонную детскую спину. А-Юань устроился между ними так, словно выбрал своё место с абсолютной уверенностью: одной рукой цеплялся за белое, другой — за тёмно-фиолетовый рукав, не желая отпускать ни одного. Янли почувствовала, как сердце вдруг стало мягким и больным одновременно. Она видела перед собой не тёмного заклинателя, не Второго Нефрита, не ребёнка из списка “подлежащих учёту”. Она видела картину, которой ещё не существовало. Семью, которая ещё не знала, что может быть семьёй. Вэнь Цин рядом с ней тоже остановилась. Её лицо стало непроницаемым, но Янли, уже научившаяся за последние дни видеть не только очевидное, заметила, как напряжение в плечах лекаря чуть-чуть опустилось. Не исчезло. Нет. Вэнь Цин не доверяла легко. Но увидела достаточно. А-Юань заметил её и сонно поднял голову. — Тётушка Цин. — А-Юань, — сказала Вэнь Цин, и в голосе её впервые за вечер появилась настоящая усталость. — Я велела тебе сидеть с дядей Нином. — Я искал тебя. — И нашёл двух чужих господ? — Они хорошие, — серьёзно сообщил А-Юань. Вэй Ин тут же поднял палец. — Вот. Свидетель. Очень уважаемый. Почти не редис. — Я не редис, — пробормотал ребёнок, уже утыкаясь обратно в плечо Лань Ванцзи. Вэнь Цин посмотрела на Вэй Ина. — Почему редис? — Он сидел возле земли после дождя. — Это не объяснение. — Лучшее, которое у меня есть. Лань Ванцзи спокойно добавил: — Он не редис. Вэй Ин резко повернулся к нему. — Лань Чжань, не предавай меня при ребёнке! — Он не редис. — Ты повторяешься! — Мгм. А-Юань, видимо, решил, что красивый гэ-гэ окончательно на его стороне, и довольно закрыл глаза. Янли прикрыла рот рукавом. Вэнь Цин посмотрела на Лань Ванцзи снова. Долго. Не как на заклинателя великого ордена. Не как на союзника Цзян. Как на человека, к которому ребёнок потянулся без страха, и который не оттолкнул. — Я заберу его, — сказала она. Лань Ванцзи чуть наклонился, но А-Юань тут же вцепился крепче. — Не хочу. — А-Юань. — Красивый гэ-гэ тёплый. Вэнь Цин закрыла глаза. Вэй Ин издал звук, подозрительно похожий на подавленный смех. — Вэнь Цин, видишь, ребёнку нельзя перечить. Он устал, замёрз и уже принял важное жизненное решение. — Его важные жизненные решения обычно включают попытки съесть землю. — Все великие люди с чего-то начинали. — Вэй Усянь. — Всё, молчу. Не молчал бы, конечно, но из дальнего прохода как раз появился Цзян Чэн. И остановился. Его взгляд прошёл по всей картине: Вэнь Цин, Янли, Вэй Ин на корточках, Лань Ванцзи с ребёнком на руках, ребёнок, который держит сразу двоих, и почему-то все вокруг выглядят так, будто это нормально. — Вэй Усянь, — сказал Цзян Чэн после тяжёлой паузы. — Ты уже успел подобрать ребёнка? Вэй Ин тут же поднялся, явно обрадовавшись возможности вернуться к привычной семейной перебранке. — Он сам подобрался. А-Юань приоткрыл один глаз. — Я не редис. Цзян Чэн застыл. Перевёл взгляд на ребёнка. Потом на Вэй Ина. — Почему редис? Лань Ванцзи сказал: — Не знаю. Вэй Ин схватился за грудь. — Лань Чжань! Опять! Цзян Чэн, кажется, впервые за весь день не знал, злиться ему или устать окончательно. — Я даже спрашивать не хочу. — Поздно, ты уже спросил. — Жалею. А-Юань, рассматривая нового взрослого, вдруг спросил: — А этот гэ-гэ злой? Вэй Ин открыл рот с выражением человека, которому подарили самую прекрасную возможность в жизни. Цзян Чэн резко ткнул в него пальцем. — Только попробуй. Вэй Ин закрыл рот. Потом наклонился к А-Юаню и громким шёпотом сказал: — Он не злой. Он просто всегда так выглядит. — Вэй Усянь! А-Юань очень серьёзно посмотрел на Цзян Чэна. — Не злой? Цзян Чэн выглядел так, будто предпочёл бы сражение с сотней мертвецов этому разговору. — Нет, — выдавил он. — Хорошо, — сказал А-Юань и снова устроился на плече Лань Ванцзи. Вэнь Цин отвернулась. Но Янли успела увидеть: она почти улыбнулась. Почти. --- Позже А-Юаня всё же удалось унести. Не сразу. Сначала Вэнь Нин пришёл, извиняясь так часто, что Цзян Чэн начал выглядеть болезненно; потом Вэнь Цин, устав от уговоров, просто сказала, что если ребёнок не ляжет спать, то завтра не получит сладкой рисовой лепёшки; затем Вэй Ин торжественно пообещал А-Юаню, что если тот будет вести себя как великий не-редис, то завтра ему покажут настоящие лотосовые семена. Лань Ванцзи ничего не обещал, но когда ребёнка снимали с его рук, поправил на нём мокрую накидку так бережно, что А-Юань сонно похлопал его по рукаву. — Красивый гэ-гэ придёт? Лань Ванцзи посмотрел на Вэнь Цин. Та смотрела в ответ долго. Потом сказала: — Если будет время. — Приду, — сказал Лань Ванцзи. Вэнь Цин подняла бровь. Вэй Ин тут же просиял. — Лань Чжань, ты только что дал обещание маленькому ребёнку. Теперь всё. Назад пути нет. Он будет ждать. — Мгм. — И я буду свидетелем. — Хорошо. — Ты слишком легко соглашаешься. Это подозрительно. — Привык. — Ко мне? — Мгм. Вэй Ин замолчал. Вэнь Цин посмотрела на них обоих так, будто за один вечер собрала достаточно сведений для нескольких неутешительных диагнозов, но, к счастью, не стала озвучивать. Когда А-Юаня унесли, двор снова стал просто двором. Мокрым, уставшим, полным людей, которым ещё предстояло привыкнуть к чужому присутствию и собственной тяжёлой доброте. Но что-то изменилось. Не в правилах, не в решении Цзян Чэна, не в опасности Цзинь. Просто маленький ребёнок на несколько минут сделал невозможным смотреть на Вэней только как на проблему. И это, возможно, было самым опасным. Потому что после этого легче уже не будет. Только честнее. --- Поздно вечером Янли всё же пошла к комнате Вэй Ина с подносом. На подносе был суп. Разумеется. Ещё чай, несколько маленьких лепёшек, отвар, который Вэнь Цин молча поставила рядом с едой с таким видом, будто бросила вызов сразу всем привычкам Вэй Усяня, и маленькая миска сладких рисовых шариков, потому что Янли почему-то подумала об А-Юане и решила оставить немного на завтра. Коридоры были тихими. После дождя воздух в доме стал влажным и прохладным, фонари дрожали, отражаясь в лужах у открытых галерей. Где-то в стороне слышались шаги дозорных, где-то кашлял один из больных Вэнь, где-то лекарь Мин снова спорил с Вэнь Цин приглушённым голосом, и спор этот, как ни странно, звучал почти мирно — два лекаря, одинаково уверенные, что все остальные вокруг ничего не понимают в правильном лечении. У двери Вэй Ина Янли остановилась. Внутри было тихо. Потом она услышала флейту. Очень тихую. Неровную. Мелодия Лань Чжаня. Она уже научилась узнавать её, хотя Вэй Ин каждый раз играл по-своему, будто не мог не спорить даже с заботой. Сегодня ноты были мягче, но местами дрожали. Не от тьмы, подумала Янли. От усталости. От того, что день оказался слишком полон дверей, которые едва не открылись. Она постучала. Музыка оборвалась. Пауза. — Шидзе? Голос был живой. Усталый. Настороженный. Янли открыла дверь. Вэй Ин сидел у низкого стола, Чэньцин лежала на коленях. Напротив, чуть в стороне, сидел Лань Ванцзи с гуцинем, но, кажется, не играл — просто был рядом, когда Вэй Ин пробовал сам. На столе уже стояла пустая чаша из-под трав, и Янли сделала вид, что не заметила, как Вэй Ин слегка подвинул её в сторону, будто доказательство преступления. Он посмотрел на поднос. — Шидзе, если это ещё один отвар, я официально объявляю заговор. — Суп, — сказала она. — Суп я принимаю от любого заговора. — И отвар. — Предательство. Лань Ванцзи спокойно сказал: — Выпьешь. Вэй Ин повернулся к нему. — Ты теперь тоже участник заговора? — Мгм. — Даже не отрицаешь. — Нет. Янли поставила поднос на стол и села рядом. Вэй Ин смотрел на неё чуть напряжённо. Ждал вопроса. Она видела это так ясно, что стало больно. Ждал, что она спросит про слова Вэнь Цин, про “золотое ядро”, про “не надо”, про то, что он оборвал разговор раньше, чем правда упала между ними всеми. Она могла спросить. Имела право. Как сестра. Как та, кто уже умерла однажды, так и не дойдя до многих ответов. Но сегодня перед глазами всё ещё стоял А-Юань, который держал Вэй Ина за рукав и Лань Ванцзи за одежду, уверенный, что оба хорошие. Сегодня правда была слишком близко, а Вэй Ин слишком устал. Сегодня она выбрала не отступить, но и не ломать дверь. — А-Юань хорошо к тебе привязался, — сказала она вместо этого. Вэй Ин моргнул. Один раз. Второй. Потом осторожно улыбнулся, будто не сразу поверил, что ему действительно дали дышать. — У ребёнка отличный вкус. Лань Ванцзи коротко произнёс: — Мгм. Вэй Ин сразу оживился: — Вот видишь, Лань Чжань согласен. — А к Господину Лань он привязался не меньше, — добавила Янли. Вэй Ин театрально вздохнул. — Красивый гэ-гэ украл моё первенство. Трагедия. — Ты назвал его редисом, — заметил Лань Ванцзи. — Ласково! — Он не редис. — Лань Чжань, если ты завтра снова скажешь это при нём, он окончательно перейдёт на твою сторону. — Хорошо. — Нет, не хорошо! Янли тихо рассмеялась. И на несколько мгновений комната стала почти тёплой. Почти простой. Суп, флейта, гуцинь, Вэй Ин, возмущённый тем, что ребёнок предпочёл красивого гэ-гэ, Лань Ванцзи, который невозмутимо защищает право А-Юаня не быть редисом. Если не смотреть слишком глубоко, можно было бы подумать, что это обычный вечер в доме, который просто принял гостей. Но правда всё равно была здесь. Стояла рядом с отваром. Сидела между нотами. Отражалась в том, как Лань Ванцзи смотрел на руки Вэй Ина, но не тянулся к ним. В том, как Вэй Ин ждал вопроса и боялся его. В том, как Янли сама чувствовала, что внутри неё растёт знание, которому ещё не хватает имени, но уже хватает боли. Она подвинула суп ближе к брату. — Ешь, — сказала она. — Остальное — потом. Вэй Ин посмотрел на неё. Долго. Очень долго. Так, будто слово “потом” могло быть ловушкой. Или обещанием. — Потом? — переспросил он тихо. Янли выдержала его взгляд. — Потом. Не “никогда”. Не “сейчас”. Потом. Он опустил глаза. Пальцы на Чэньцин медленно разжались. — Шидзе всё страшнее и страшнее, — пробормотал он, но в голосе его уже не было прежней защиты. Только усталое, нежное принятие. — Скоро мы все будем ходить по струнке. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Хорошо. — Лань Чжань, не поддерживай её против меня. — Поддержу. — Ты хотя бы делай вид, что сомневаешься! — Нет. Вэй Ин возмущённо застонал, но взял пиалу. И начал есть. Янли смотрела на него, на Лань Ванцзи рядом, на пустую чашу из-под трав, на Чэньцин, лежащую теперь не в руке, а на коленях, и думала, что дверь к правде всё ещё закрыта. Но теперь перед ней сидели не в одиночестве. Сегодня она не стала ломать дверь. Сегодня она поставила между ними суп. И решила ждать. Не отступая.