-А-Сянь, шидзе вернет тебя домой

Письмо Не Хуайсану Вэй Ин написал ночью. Разумеется, он уверял всех, что это не потому, что ему не спится, и не потому, что после приезда делегации Цзинь в голове снова стало слишком шумно, и уж точно не потому, что ему было странно лежать в своей комнате, когда где-то во внешнем дворе спали люди в золоте, которые днём пытались говорить о ребёнке с рисовым шариком как о возможной угрозе послевоенному порядку. Нет, всё было гораздо проще: великие политические решения, как Вэй Ин с очень серьёзным лицом сообщил Лань Чжаню, всегда лучше принимать при луне, когда все нормальные люди спят и никто не мешает честному таланту совершать преступления против дипломатии. Лань Ванцзи, сидящий напротив с чашей уже остывающего чая, посмотрел на него так, что Вэй Ин счёл необходимым уточнить: — Против плохой дипломатии. Я улучшаю мир. — Мгм. — Это «я верю тебе» или «я смирился»? — Да. — Лань Чжань, однажды я составлю словарь твоих «мгм», и мир содрогнётся от объёма скрытых смыслов. — Пиши письмо. — Вот видишь? Уже командуешь. Вчера целовался, сегодня командуешь. Быстро ты освоился. Кисть в руке Вэй Ина замерла над бумагой. Сказал. Сам сказал. И, разумеется, теперь сам же не знал, куда девать уши, лицо, взгляд и весь остальной бесполезный набор частей тела, которые решили внезапно напомнить, что вчера на причале действительно были ночь, вода, рукав, чужое неровное дыхание и поцелуй, после которого мир не исправился, но стал почему-то чуть менее невозможным. Лань Ванцзи тоже замер. Не резко. Почти незаметно. Но Вэй Ин уже видел такие остановки: когда внутри Лань Чжаня поднимается слишком много, а снаружи остаётся только маленькая пауза, ровная линия плеч и взгляд, который вдруг становится не холодным, а слишком живым. — Вэй Ин, — сказал он наконец. — Всё, молчу, — Вэй Ин поспешно опустил кисть к бумаге. — Пишу письмо. Очень серьёзное письмо. Государственной важности. Никаких поцелуев в официальной переписке с Цинхэ Не. — Хорошо. — Хотя, если написать Хуайсану про поцелуи, он точно приедет быстрее. — Не надо. — Лань Чжань, ты такой строгий. — Пиши. Вэй Ин фыркнул, но послушно наклонился над бумагой. Снаружи было тихо. Пристань Лотоса давно погасила большую часть фонарей, но в их комнате всё ещё тлела лампа, и слабый золотистый свет ложился на белые рукава Лань Чжаня, на край стола, на тушь, на пальцы Вэй Ина, всё ещё слишком худые, чтобы этого не замечать. За окном мерно звенели цикады, где-то далеко охранник прошёл по галерее, доски тихо скрипнули, и снова всё вернулось к ночному дыханию воды. Вэй Ин обмакнул кисть и начал писать. «Хуайсан-сюн…» Он остановился. Посмотрел на бумагу. Потом на Лань Чжаня. — Как думаешь, если начать с «дорогой молодой господин Не», он сразу поймёт, что письмо поддельное? — Мгм. — Согласен. Он зачеркнул начало. «Хуайсан-сюн, если твой брат ещё не отобрал у тебя все веера, приезжай в Юнмэн и захвати самый невинный. Здесь такая прекрасная ситуация, где все говорят о правосудии, но почему-то никто не может назвать состав комиссии. Тебе понравится. Если тебя спросят, зачем ты едешь, скажи, что скучаешь по старому другу, лотосам и возможности ничего не знать рядом с красивыми людьми. Вэй Усянь.» Он перечитал. Удовлетворённо кивнул. — Прекрасно. Лань Ванцзи посмотрел на письмо. Помолчал. — Подозрительно. — Именно. Он сразу поймёт, что дело серьёзное. — Потому что письмо подозрительное? — Потому что я не написал ничего про птиц. Это должно его напугать. Дверь открылась без стука. Цзян Чэн вошёл так, будто у двери было три секунды на то, чтобы самой отойти с дороги. Волосы его были распущены лишь наполовину, верхняя мантия накинута кое-как, лицо имело выражение человека, которого разбудила сама мысль о чужой глупости, ещё до того как глупость успела произойти. — Я почувствовал, что где-то рядом совершается идиотизм. Вэй Ин поднял письмо. — Чувствительность Главы Цзян поражает. Цзян Чэн забрал лист, пробежал глазами, и с каждой строкой его лицо становилось всё более несчастным. — Это не письмо. — А что? — Преступление против дипломатии. Вэй Ин радостно повернулся к Лань Чжаню. — Видишь? Я же говорил. — Это не похвала! — Но звучит как признание таланта. Цзян Чэн потёр переносицу. — Ты действительно собираешься отправить это Не Хуайсану? — Да. — Почему? Вэй Ин чуть откинулся назад, качая кистью между пальцами. — Потому что Хуайсан, в отличие от многих уважаемых господ, умеет выглядеть безобидно так убедительно, что люди рядом начинают говорить лишнее. Цзян Чэн нахмурился. — Это сомнительный комплимент. — Лучший из возможных. Лань Ванцзи тихо сказал: — Молодой господин Не наблюдателен. Цзян Чэн повернул к нему голову. — Он же всегда говорит, что ничего не знает. Из коридора раздался мягкий голос: — Иногда это тоже наблюдение. Лань Сичэнь появился у двери с таким спокойным видом, будто полуночное собрание людей, которые не умеют спать, было полностью ожидаемой частью распорядка Пристани Лотоса. В руках он держал тонкий свиток, очевидно, из тех, что они днём обсуждали с Цзян Чэном, и Янли, которая шла за ним с небольшой лампой, выглядела уже даже не удивлённой, а просто смирившейся с тем, что её семья и союзники предпочитают собираться в комнатах Вэй Ина ночью, как нечисть у источника тёмной энергии. — Вы все не спите, — сказала она. Не вопрос. Вэй Ин тут же виновато улыбнулся. — Шидзе, мы занимаемся государственными делами. — Я вижу. Её взгляд опустился на письмо в руках Цзян Чэна. — Это почерк А-Сяня? Цзян Чэн с мрачным видом протянул ей лист. Янли прочитала. Молчала достаточно долго, чтобы Вэй Ин начал немного нервничать. Потом сказала: — К сожалению, думаю, А-Сянь прав. Он приедет. Цзян Чэн посмотрел на неё с предательским ужасом. — Сестра. — Что? — Янли мягко сложила письмо. — Это плохое официальное письмо, но хорошее письмо Не Хуайсану. — Вы все сошли с ума. Лань Сичэнь улыбнулся. — Возможно, не все. Но в данном случае я тоже считаю, что личное приглашение может оказаться полезнее официального прошения. Цзян Чэн уставился на него. — Вы тоже? — Да. — Конечно, — пробормотал Цзян Чэн. — Почему бы и нет. Давайте решать судьбу послевоенного правосудия письмом, где упомянут невинный веер и красивые люди. Вэй Ин поднял палец. — Там ещё лотосы. — Молчи. — Как скажет мой младший брат. Цзян Чэн чуть дёрнулся, но в этот раз не рявкнул. Янли заметила. Вэй Ин тоже. И, конечно, сделал вид, что не заметил, потому что иногда милосердие Вэй Усяня проявлялось именно в том, чтобы не превращать чужую неловкую нежность в представление. По крайней мере, не сразу. — Хорошо, — сказал Цзян Чэн после долгой паузы. — Отправляй. Но если Не Минцзюэ приедет вместе с ним и решит сломать нам ворота, я скажу, что это ты виноват. Вэй Ин радостно улыбнулся. — Справедливо. — И если Хуайсан окажется бесполезен… — Он не окажется. — Откуда ты знаешь? Вэй Ин посмотрел на письмо, потом в окно, где в темноте тихо шумела вода. — Потому что он очень хорошо умеет ничего не знать в нужном месте. Лань Сичэнь чуть опустил глаза. Словно понял слишком много. Янли тоже. Цзян Чэн, кажется, решил, что ночь окончательно проиграна, и сел за стол. — Раз уж все здесь, давайте хотя бы допишем нормальное письмо Не Минцзюэ. На случай, если его младший брат не сможет объяснить, почему приехал с фразой «мне сказали захватить невинный веер». Вэй Ин подвинул ему чистый лист. — Видишь, как хорошо? Семейный вечер. — Ещё слово — и ты будешь писать официальную версию сам. — Я молчу. — Наконец-то. Лань Ванцзи тихо подлил Вэй Ину чай. Вэй Ин посмотрел на него. — Ты тоже часть заговора? — Мгм. — Очень ценю. И впервые за последние дни слово «заговор» прозвучало не как угроза, а как почти домашняя вещь. --- Не Хуайсан приехал через два дня. Вэй Ин, конечно, потом сказал, что ожидал именно такого срока, потому что знал: если Хуайсан получил письмо утром, то к обеду он уже испугался, к вечеру начал собирать веера, ночью решил, что ехать нельзя, на рассвете решил, что ехать всё-таки надо, а потом его старший брат узнал, куда он собирается, и всё пошло быстрее. Пристань Лотоса встретила гостей жарким влажным днём. Солнце висело высоко, лотосовые листья у причала блестели, как свежевымытый нефрит, в воздухе пахло водой, мокрыми верёвками и рисом, который варили на кухне для рабочих. Дети Вэнь, получившие разрешение играть во внутреннем дворе под присмотром Вэнь Нина, пытались строить крепость из обрезков дерева. А-Юань, естественно, объявил себя главным строителем, потому что у него был самый большой лист, который почему-то считался и крышей, и знаменем, и лекарством для больной деревянной фигурки. Вэй Ин стоял на причале, щурясь от солнца, Лань Ванцзи — рядом, Цзян Чэн — чуть позади с лицом человека, который уже жалеет о собственном согласии, Янли — у галереи, а Лань Сичэнь подошёл к ним позже, но так точно вовремя, будто всю жизнь умел появляться перед тем, как кто-то скажет что-то непоправимое. Лодка из Цинхэ показалась за поворотом реки. Сначала Вэй Ин увидел веер. Не человека. Именно веер. Он медленно раскрылся над бортом, белый с тонкой росписью, совершенно неподходящий для дороги, жары и политических неприятностей. Потом показалось лицо Не Хуайсана — тревожное, любопытное, радостное и уже заранее виноватое. Он выглядел так, будто ехал просто навестить старого друга, но где-то по дороге случайно оказался втянут в заговор, о котором ничего не знает. За его спиной стоял Не Минцзюэ. И вот он выглядел так, будто знал достаточно. — Я же говорил, — тихо сказал Цзян Чэн. Вэй Ин невинно улыбнулся. — Что? — Он привёз брата. — Технически брат привёз его. — Вэй Усянь. — Справедливость важна в формулировках. Шидзе учила. Янли спрятала улыбку за рукавом. Лодка подошла к причалу. Не Хуайсан первым ступил на доски, тут же споткнулся, чудом не уронил веер, выпрямился, как будто всё было задумано, и раскрыл его перед лицом. — Вэй-сюн! — воскликнул он с таким облегчением, будто они встретились не после войны, а после особенно длинной лекции Лань Цижэня. — Ты живой! Вэй Ин развёл руками. — Последние дни все очень стараются сохранить это положение дел. — Я слышал, ты стал послушным пациентом. — Клевета. Лань Ванцзи тихо сказал: — Нет. — Лань Чжань! Хуайсан посмотрел на Лань Ванцзи, потом на Вэй Ина, потом снова на Лань Ванцзи, и его веер поднялся чуть выше. — О, — сказал он. Вэй Ин прищурился. — Что «о»? — Ничего. Я ничего не знаю. Цзян Чэн устало выдохнул. — Уже началось. Не Минцзюэ сошёл на причал последним. Высокий, широкий в плечах, с саблей за спиной и взглядом, который не привык обходить острые углы. После Ланлиня, с его золотом, благовониями и мягкими ловушками, присутствие главы Не ощущалось почти честно. Как гроза. Опасная, громкая, но хотя бы не притворяющаяся тёплым дождём. Он окинул взглядом Вэй Ина, Лань Ванцзи, Цзян Чэна, потом старый лечебный двор, где среди фиолетовых одежд Цзян и белых Лань мелькали тёмно-красные и простые серые одежды людей Вэнь. Лицо его потемнело. — Глава Цзян. — Глава Не. Они поклонились друг другу. Коротко. Ровно настолько, насколько требовала вежливость между главами, которые ещё не знали, будут ли спорить или уже начали. Хуайсан выглянул из-за плеча брата. — Вэй-сюн, твоё письмо было таким подозрительно весёлым, что я сразу понял: либо ты опять придумал глупость, либо меня зовут в главу, где всем станет плохо. Вэй Ин моргнул. — В какую главу? Хуайсан закрылся веером. — Важную. Я ничего не знаю. Цзян Чэн медленно повернулся к Вэй Ину. — Я уже жалею, что он приехал. Хуайсан выглянул из-за веера. — Глава Цзян, вы очень проницательны. Лань Сичэнь, стоящий рядом, тихо улыбнулся. Не Минцзюэ резко посмотрел на младшего брата. — Хуайсан. — Да, дагэ, я молчу. — Это было бы впервые, — пробормотал Вэй Ин. — Вэй-сюн! И на одно мгновение Пристань Лотоса действительно стала похожа на место, где старые друзья могли встретиться после беды и заговорить о глупостях. На одно мгновение война отступила: остались солнце на воде, веер Хуайсана, недовольное лицо Цзян Чэна, почти невидимая улыбка Сичэня и Вэй Ин, который снова звучал чуть живее. Но затем взгляд Не Минцзюэ снова упал на старый лечебный двор. И мгновение закончилось. — Объясните, — сказал он. Цзян Чэн кивнул. — В зале. --- В этот раз главный зал Пристани Лотоса не пытался выглядеть празднично. Наверное, это было правильно. Для Не Минцзюэ роскошь сейчас только мешала бы. Ему не нужны были цветы, благовония, расшитые занавеси и мягкие речи. Ему нужны были стол, списки, имена, печати и возможность ударить взглядом в любого, кто попытается назвать грязь чистой. Янли разложила списки сама. Пять стопок. Дети. Старики. Больные. Лекари и помощники. Лица, по которым требовалось дополнительное рассмотрение. Последняя стопка была тонкой. Слишком тонкой, если верить Ланлиню, и достаточно толстой, если помнить, что речь идёт не о бумаге, а о живых людях. Не Минцзюэ стоял над столом, не садясь. Хуайсан сел сразу, спрятался за веером и выглядел так, будто его сюда привели насильно, хотя глаза его успевали заметить каждую бумагу. Лань Сичэнь стоял рядом с Цзян Чэном, но не впереди него. Лань Ванцзи — рядом с Вэй Ином. Янли — у стола, как человек, который не просто приготовил документы, а держит их смысл. — Вы хотите, чтобы Цинхэ Не защищал Вэней? — спросил Не Минцзюэ. В зале стало напряжённо. Прямой вопрос. Ожидаемый. И всё равно тяжёлый. Вэй Ин чуть двинулся. Лань Ванцзи тихо произнёс: — Вэй Ин. Тот выдохнул. Не потому что его остановили. Потому что напомнили: не один. Цзян Чэн ответил сам: — Нет. Я хочу, чтобы Цинхэ Не не позволил Ланлиню решать, кого казнить от имени всех. Не Минцзюэ повернулся к нему. Взгляд стал внимательнее. Цзян Чэн продолжил: — Я не прошу вас забыть, что сделали Вэни. Я сам ничего не забыл. Я прошу не дать смешать детей, больных, стариков, лекарей и возможных преступников в одну кучу, чтобы потом назвать это правосудием. Янли положила ладонь на первую стопку. — Я не прошу вас поверить в их невиновность. Я прошу вас не позволить никому смешать эти списки в один. Не Минцзюэ молчал. Он смотрел на список детей. Там было немного имён. Слишком много для тех, кто хотел бы говорить о виновных без лица. Слишком мало для тех, кто помнил, что за каждым именем стоит маленький человек, который прячется от громкого голоса, держит рисовый шарик, не умеет правильно завязывать пояс и уже знает, что его фамилия делает взрослых страшными. — Где ребёнок, который вошёл в зал? — спросил Минцзюэ. Янли не удивилась, что он уже знал. Ланлинь умел быстро распространять неприятные подробности, когда они были выгодны. Но эта подробность, кажется, перестала быть выгодной почти сразу. — Во дворе, — ответила она. — С Вэнь Нином. — Покажите. Вэй Ин резко поднял взгляд. Цзян Чэн нахмурился. — Глава Не. — Я сказал — покажите, — голос Минцзюэ стал жёстче. — Если вы хотите, чтобы я ставил печать рядом с этими списками, я должен видеть, что за ними стоит. Это было грубо. Но не лживо. Янли посмотрела на Вэй Ина. Он стоял очень тихо. Слишком тихо. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказала она. — Но вы не будете говорить с ним как с обвиняемым. Не Минцзюэ посмотрел на неё. Долго. Потом коротко кивнул. — Не буду. --- А-Юань испугался Не Минцзюэ сразу. Это было почти неизбежно. Большой, громкий, с тяжёлой саблей за спиной и лицом, на котором добрые намерения прятались так глубоко, что даже взрослые не всегда их находили, глава Не вошёл во двор лекарского павильона, и А-Юань тут же спрятался за Вэнь Нином, оставив наружу только край лба и один глаз. Вэнь Нин выглядел так, будто сам готов спрятаться за кем-нибудь, но, к его чести, остался на месте. — А-Юань, — тихо сказал он. — Поздоровайся. — Он страшный, — шёпотом сообщил ребёнок. Вэй Ин, стоящий рядом, тут же открыл рот. Цзян Чэн наступил ему на ногу. — Ай! — Молчи. — Я хотел помочь ребёнку. — Поэтому и молчи. Лань Ванцзи посмотрел на Вэй Ина с почти незаметным сочувствием. Почти. Не Минцзюэ, кажется, услышал. Конечно услышал. Он смотрел на ребёнка, и что-то в его лице изменилось. Не стало мягким. Нет. Не Минцзюэ не умел становиться мягким по чужому желанию, и было бы ложью заставлять его сейчас внезапно улыбнуться ребёнку, как добрый дядюшка из сказки. Но голос его, когда он заговорил, стал ниже. Тише. — Я не воюю с детьми. А-Юань не вышел из-за Вэнь Нина. Но перестал так сильно сжимать его одежду. — Даже если они Вэнь? — спросил он очень серьёзно. Вэнь Нин побледнел. Вэй Ин закрыл глаза. Янли почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Не Минцзюэ не ответил сразу. И это было правильно. Поспешный ответ прозвучал бы лживым. Наконец он сказал: — Дети не выбирают фамилию. А-Юань подумал. — А взрослые? Хуайсан, стоящий чуть позади брата, едва не захлопнул веер себе по лицу. — А-Юань, — Вэнь Нин прошептал почти в ужасе. Но Не Минцзюэ вдруг не рассердился. Он посмотрел на ребёнка так, будто тот задал не детский вопрос, а именно тот, ради которого все эти списки вообще существовали. — Взрослые выбирают поступки, — сказал он. А-Юань кивнул, хотя, возможно, понял не всё. Потом посмотрел на Вэй Ина. — Больной гэ-гэ хороший поступок? Вэй Ин подавился воздухом. — Что? — Ты взрослый. Ты выбираешь поступки. Вэй Ин некоторое время смотрел на него, потом медленно присел перед ребёнком. — Иногда плохие. Иногда хорошие. — А рисовый шарик съесть — хороший? — Один из лучших. — Тогда ешь. А-Юань достал из рукава маленький, немного помятый рисовый шарик. Не Минцзюэ смотрел на это. Лань Сичэнь тоже. Цзян Чэн отвернулся, будто его внезапно заинтересовала крыша. Хуайсан за веером выглядел так, будто хочет одновременно плакать, смеяться и записать это как доказательство против всех присутствующих. Вэй Ин взял рисовый шарик. — Маленький редис, ты спас меня от голодной смерти. — Я не редис. — Конечно. Юный герой комиссии. — Что такое комиссия? — Это когда взрослые собираются и делают вид, что знают, что делают. Хуайсан тихо икнул за веером. Цзян Чэн прошипел: — Вэй Усянь. — Что? Ребёнку надо объяснять мир честно. Не Минцзюэ неожиданно коротко выдохнул. Не смех. Но что-то близкое. — Достаточно, — сказал он. — Я видел. А-Юань снова спрятался за Вэнь Нина, но теперь уже без прежнего ужаса, скорее из осторожности. Не Минцзюэ развернулся к залу. И все пошли обратно. --- В главном зале стало иначе. Не легче. Но яснее. Иногда, чтобы принять решение, мало увидеть списки. Нужно увидеть, как ребёнок прячется за человеком, которого сам мир давно записал в «остатки врага», и как страшный тёмный заклинатель, которым пугают письма, берёт у него помятый рисовый шарик как величайшее подношение. Не Минцзюэ вернулся к столу. Взял список детей. Положил отдельно. — Это не обсуждается вместе с остальными. Янли кивнула. — Да. Он взял список стариков и больных. — Эти тоже. Вэнь Цин, стоящая у двери с лицом человека, который не просил милости и всё равно наблюдал за тем, как кому-то приходится признать очевидное, чуть опустила взгляд. — Лекари? — спросил Минцзюэ. Янли ответила: — Нужны Пристани. И могут дать показания. Он посмотрел на имя Вэнь Цин. — Сильная лекарь? Вэнь Цин холодно сказала: — Лучше большинства. — Скромность не входит в список ваших достоинств. — Нет. Хуайсан спрятался за веером окончательно. Вэй Ин прошептал Лань Чжаню: — Мне кажется, они поладили. — Мгм. — Это было «да» или «они убьют друг друга честно»? — Да. Вэй Ин едва не рассмеялся. Не Минцзюэ положил ладонь на стол. — Цинхэ Не не станет щитом для Цишань Вэнь. Вэй Ин напрягся. Янли не перебила. Цзян Чэн тоже. — Но и печатью для Ланлинь Цзинь не станет, — продолжил Минцзюэ. Тишина сменилась почти слышимым выдохом. — Если будет комиссия, Цинхэ Не будет в ней участвовать. Мы потребуем списки обвинений, свидетелей и разделения дел. Дети, больные и старики не передаются без отдельного решения. Лекари остаются под наблюдением до окончания рассмотрения, если оказывают помощь и не скрывают показаний. — Это всё, что нам нужно сейчас, — сказал Цзян Чэн. Не Минцзюэ посмотрел на него. — Сейчас. — Да. — Потом Ланлинь усилит давление. — Знаю. — Вы готовы? Цзян Чэн хмыкнул. — Нет. Не Минцзюэ поднял бровь. Цзян Чэн продолжил: — Но это не значит, что я отступлю. На лице главы Не мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Хороший ответ. Цзян Чэн явно не ожидал. — …Благодарю. Хуайсан за веером выглянул так, будто увидел редкое небесное явление. — Дагэ, ты похвалил Главу Цзян? — Хуайсан. — Я ничего не знаю. — Вот и молчи. — Да, дагэ. Лань Сичэнь тихо сказал: — Брат Не, Глава Цзян не просит забыть кровь. Он просит, чтобы кровь не использовали для подписи под чужим решением. Не Минцзюэ посмотрел на него. — Я понял, Сичэнь. Цзян Чэн бросил взгляд на Лань Сичэня. — Вы всегда умеете сказать то же самое, но так, что людям сложнее злиться. Сичэнь улыбнулся. — Не всегда. Цзян Чэн помолчал. Потом, глядя на стол: — Сейчас получилось. Очень маленькая фраза. Почти незаметная на фоне решений великих орденов. Но Янли услышала. И Хуайсан, конечно, тоже. Он веером прикрыл улыбку. Возможно, именно поэтому Лань Сичэнь, впервые за разговор, чуть отвёл глаза. --- Когда основное решение было принято, Хуайсан попросил посмотреть списки ещё раз. — Я, конечно, ничего не понимаю в таких делах, — сказал он, уже раскрывая веер и наклоняясь над бумагами. — Просто красиво написано. Мне нравится смотреть на аккуратные списки. Успокаивает. Цзян Чэн тихо сказал Вэй Ину: — Ты уверен, что он не опасен? Вэй Ин так же тихо: — Нет. — Прекрасно. — Но полезен. Хуайсан водил взглядом по именам. Долго. Слишком долго для человека, который ничего не понимает. Потом внезапно спросил: — А кто в Ланлине составил первый список? Все повернулись к нему. Он тут же спрятался за веером. — Я ничего не знаю, конечно. — Хуайсан, — сказал Вэй Ин с интересом. — Нет-нет, правда не знаю. Просто… — он выглянул одним глазом. — Если Ланлинь уже знает, кого требовать, значит, кто-то заранее решил, какие имена важны. А если кто-то заранее решил, какие имена важны, значит, кто-то уже видел список. А если кто-то видел список раньше комиссии, то любопытно, почему именно эти люди оказались первыми в запросе. В зале стало тихо. Не Минцзюэ нахмурился. — Говори прямо. — Дагэ, я и так сказал ужасно прямо. Мне теперь плохо. — Хуайсан. Он вздохнул. — Кто-то в Ланлине не просто собирает обвинения. Кто-то сортирует людей заранее. И делает это так, чтобы удобные имена всплывали первыми. Янли медленно опустила взгляд на бумаги. В памяти всплыл мягкий голос. Опущенные глаза. Человек, который всегда стоял чуть сбоку, ниже по положению, тише по тону, скромнее по виду — и почему-то странным образом оказывался рядом с каждым важным решением. Она не знала всего. Не могла знать. В её прошлой жизни смерть пришла раньше, чем многие истины успели выйти на свет. Для неё Мэн Яо был не главным виновником всех будущих трагедий, не пауком в центре сети, не именем, которое объясняло слишком многое. Он был неприятным человеком при Ланлине. Человеком, который умел строить себе статус на чужих делах. Человеком, которого не хотелось недооценивать. — Мэн Яо, — сказала она тихо. Вэй Ин повернулся к ней. — Шидзе? — Я не обвиняю, — сразу сказала Янли, поднимая глаза. — Я не знаю. Но в Ланлине есть человек, который часто работает с бумагами, поручениями и людьми ниже главной линии. Он умеет казаться незаметным. И умеет оказаться полезным там, где от полезности зависит продвижение. Не Минцзюэ нахмурился ещё сильнее. — Мэн Яо служил у нас. Лань Сичэнь посмотрел на него. — Брат Не… — Я знаю, — резко сказал Минцзюэ. — Я помню. В голосе его было что-то тяжёлое. Не только раздражение. Вэй Ин заметил. Цзян Чэн тоже. Хуайсан тем более. Сичэнь сказал мягко: — Проверить путь списков будет разумно. — Проверим, — сказал Цзян Чэн. Хуайсан тут же поднял обе руки, веер и всё остальное. — Я ничего не предлагал. Вэй Ин улыбнулся. — Конечно нет. — И вообще, Вэй-сюн, ты звал меня повидаться, а не втягивать в расследование. — Я звал тебя ничего не знать рядом с красивыми людьми. Хуайсан осмотрел зал: Янли, Сичэнь, Лань Ванцзи, Вэй Ин, Цзян Чэн, даже суровый Не Минцзюэ с его внушительной саблей. — Формально, — сказал он после паузы, — ты не соврал. Цзян Чэн закрыл лицо рукой. — Почему именно у меня в доме? Хуайсан вдруг посмотрел куда-то поверх плеча Вэй Ина, чуть в сторону пустого угла, где не было никого, кроме тени от резной балки. — Потому что сцены с большим количеством красивых и травмированных людей всегда почему-то происходят в домах тех, кто меньше всего этого хотел. Вэй Ин моргнул. — Что? Хуайсан резко раскрыл веер. — Ничего не знаю. Лань Ванцзи очень внимательно посмотрел на него. Хуайсан спрятался глубже. — Совсем ничего. Янли медленно вдохнула, чтобы не рассмеяться. Где-то далеко, очень далеко внутри её усталости, появилась странная мысль: возможно, в каждой истории есть человек, который понимает чуть больше, чем должен. Не потому что знает будущее. Не потому что видел смерть. А потому что слишком внимательно смотрит на то, как люди входят в комнату, кто встаёт у двери, кто молчит перед важной фразой, кто прячет руки в рукавах и кто первым говорит «я ничего не знаю». --- К вечеру Цинхэ Не поставили свою печать под предварительным соглашением. Не полноценный договор. Не спасение. Но ещё один камень в стену, которую Янли, Цзян Чэн, Вэй Ин, Лань Чжань, Сичэнь, Вэнь Цин, Вэнь Нин и даже маленький А-Юань с его рисовым шариком строили между живыми людьми и чужой удобной яростью. Ланлинь больше не мог говорить от имени всех. Теперь «все» начали отвечать. На закате Не Минцзюэ вышел к причалу, где ветер шевелил широкие листья лотосов, и какое-то время стоял молча. Цзян Чэн подошёл к нему сам. Не сразу, но подошёл. — Спасибо, — сказал он резко, будто слово было неудобным. Минцзюэ посмотрел на него. — Не благодарите раньше времени. Если среди них найдутся виновные, я не стану их защищать. — Я и не прошу. — Хорошо. Они помолчали. Два молодых главы разрушенных войной домов. Один — старше, закалённее, громче в своей ярости. Другой — слишком юн, слишком недавно поставлен перед пеплом и обязанностью, но уже стоящий ровно там, где должен. — Вы выросли быстрее, чем следовало, — сказал Минцзюэ вдруг. Цзян Чэн не ответил сразу. Потом хмыкнул. — У нас у всех не спросили. — Верно. И это, кажется, было почти уважением. Чуть дальше, под галереей, Хуайсан рассказывал Вэй Ину, что получил его письмо, прочитал, сразу понял, что всё плохо, и попытался заболеть, но дагэ не поверил. Вэй Ин сочувственно кивал, явно получая огромное удовольствие от чужих страданий. — Я правда старался, Вэй-сюн! Даже кашлял! — Слабо кашлял? — Очень выразительно! — Хуайсан, у тебя талант к бесполезным попыткам спасения. — Спасибо… наверное? Лань Ванцзи стоял рядом и, кажется, пытался решить, можно ли назвать это дружеской беседой или уже нарушением покоя. Лань Сичэнь, наблюдавший за братом, тихо улыбался. Янли стояла у перил и смотрела на всех них. На Минцзюэ и Цзян Чэна у воды. На Хуайсана с веером, который слишком много видел и слишком мало знал. На Вэй Ина, всё ещё бледного, но живого среди старых друзей. На Лань Чжаня рядом с ним. На Сичэня, который иногда смотрел на Цзян Чэна не как дипломат на союзника, а как человек, которому интересно, сколько боли можно удержать за резким голосом. Сюжет, если бы Янли позволила себе думать такими странными словами, снова сдвинулся. Но в этот раз не так, как хотели Цзинь. И, может быть, не так, как хотело само время. Потому что время, как вода, искало привычное русло: одиночество Вэй Ина, ярость Цзян Чэна, мягкую беспомощность Янли, молчание Лань Чжаня, удобную власть Ланлиня, позднее раскаяние тех, кто не вмешался вовремя. Но сегодня в это русло положили ещё один камень. Небольшой. С печатью Цинхэ Не. И веером, который выглядывал из рукава так невинно, что верить ему было совершенно нельзя.