-А-Сянь, шидзе вернет тебя домой

Автор думала, что после финала можно будет спокойно выдохнуть. Это было её первой ошибкой. Вторая ошибка заключалась в том, что она почему-то решила: если история закончилась мягко, с фонарями, лотосами, супом, рукавами, новой помолвкой и домом, который наконец начал дышать, персонажи, вероятно, будут благодарны. Третья — самая большая — в том, что она забыла: в этой истории был Не Хуайсан. А Не Хуайсан, как выяснилось, не просто ничего не знал. Он ничего не знал с протоколом, списком свидетелей, веером, печатью, запасным веером, несколькими подозрительно аккуратными свитками и выражением лица человека, который, разумеется, случайно оказался председателем суда, хотя всего лишь хотел посидеть в углу и не вмешиваться. — Я ничего не знаю, — сказал Не Хуайсан, сидя на месте судьи. Перед ним лежала стопка бумаг толщиной с приличную дипломатическую переписку. Автор, стоящая в центре зала, посмотрела на эту стопку. Потом на Хуайсана. Потом снова на стопку. — Это выглядит не как «ничего». — О, — Хуайсан испуганно прикрылся веером. — Это не моё. Это всё само накопилось. — Само? — Разумеется. Эмоциональные последствия обычно имеют свойство накапливаться без участия невинных людей. — Ты невинный? Хуайсан за веером помолчал. — Следующий вопрос. Зал суда, надо признать, был странным. Он напоминал одновременно главный зал Пристани Лотоса, зал для советов в Гусу Лань, одну из слишком блестящих комнат Ланлиня и то неопределённое место в тексте, куда персонажи приходят после финала, когда сюжет уже не может заставить их молчать. По стенам висели фонари. Где-то пахло супом из корня лотоса, лекарственными травами, тушью и лёгким страхом автора. В центре стоял стол для обвиняемой, подозрительно похожий на скамью подсудимых, хотя Хуайсан уверял, что это «просто удобное место для осознания». По правую сторону сидели Цзян Чэн и Вэй Усянь. Вэй Ин выглядел невероятно довольным. Цзян Чэн — невероятно готовым к насилию. По левую сторону сидели Лань Ванцзи и Лань Сичэнь. Первый молчал так, что уже было похоже на приговор. Второй улыбался мягко, но в этой мягкости автор почему-то не нашла ни одного оправдания для себя. Чуть дальше сидели Янли и Цзинь Цзысюань. Янли держалась спокойно, почти тепло, что пугало сильнее, чем открытая злость. Цзысюань выглядел так, будто пришёл поддержать невесту, но всё ещё не до конца понял, почему теперь тоже имеет претензии к человеку, который заставил его взросление проходить через унижение, политику и признание грязи собственного ордена. У стены стояли Вэнь Цин, Вэнь Нин и А-Юань. Вот тут автор почувствовала особенно сильное желание спрятаться под стол. Потому что А-Юань держал рисовый шарик. Как вещественное доказательство. — Заседание объявляется открытым, — сказал Хуайсан торжественно. — Кто назначил тебя судьёй? — спросил Цзян Чэн. — Обстоятельства. — Какие ещё обстоятельства? — Я первым принёс веер. — Это не основание. — В этом зале уже слишком многое держится на сомнительных основаниях, Глава Цзян. Цзян Чэн медленно повернулся к автору. — Вот за это тоже судить. — Меня? — спросила автор. — Конечно тебя. Кто его таким впустил? Хуайсан немедленно спрятался за веером. — Я бы возразил, но мне нравится направление обвинения. Вэй Ин поднял руку. — Я предлагаю сразу перейти к угрозам. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи. — Что? Я же не сказал «к пыткам». Я расту как личность. Лань Ванцзи посмотрел на автора. — Виновна. — Лань Чжань! — Вэй Ин возмутился. — Ты даже не дал мне выступить. — Достаточно. — Ты не можешь сказать «виновна» до обвинений. — Могу. — Это нарушение порядка суда. Хуайсан оживился: — Вообще-то, учитывая объём причинённых чувств… — Хуайсан, — сказал Лань Сичэнь мягко. — Да, Сичэнь-гэ, я уже возвращаюсь к процедуре. Я очень люблю процедуру. Она защищает слабых. Автор кашлянула. — Я здесь слабая? Все посмотрели на неё. Даже А-Юань. — Нет, — сказал Лань Ванцзи. — Ни в коем случае, — сказала Вэнь Цин. — Ты автор, — сказал Цзян Чэн. — У тебя было оружие страшнее Цзыдяня. — Клавиатура? — предположил Вэй Ин. — Сюжет, — сказал Хуайсан и так выразительно раскрыл веер, что слово повисло в воздухе как обвинительный свиток. Автор вздохнула. — Ладно. Какие обвинения? Хуайсан расправил первый свиток. — Обвинение первое: использование детей в политических целях. А-Юань поднял рисовый шарик. — Это про меня? — Да, маленький господин, — сказал Хуайсан очень серьёзно. — Вас вывели в зал, чтобы всем взрослым стало стыдно. А-Юань подумал. — Но я просто принёс больному гэ-гэ еду. Автор тихо сказала: — Вот именно. Все повернулись к ней. Она замолчала. Поздно. Вэй Ин прищурился. — «Вот именно»? Цзян Чэн положил ладонь на Цзыдянь. — Объясняй. Автор подняла руки. — Он был не инструментом. Он был живым ребёнком, который уже находился в Пристани, который заботился о Вэй Ине, который не понимал политических слов. Именно поэтому сцена ударила. Не потому что его специально поставили на доску как фигуру, а потому что взрослые пытались говорить о людях так, будто они фигуры, а он вошёл и разрушил ложь одним рисовым шариком. Хуайсан задумчиво постучал веером по подбородку. — То есть вы признаёте, что ребёнок был использован как моральный таран? — Я признаю, что моральный таран сам пришёл на кухонных ножках. А-Юань нахмурился. — Я не таран. Вэй Ин сразу повернулся к нему: — Конечно, нет. Ты героический не-редис. — Я не редис. — Именно. Цзян Чэн посмотрел на автора. — Всё равно жутко. — Да, — сказала автор. — Жутко. В зале стало чуть тише. — Но война и послевоенные суды особенно страшны там, где взрослые делают вид, что дети не существуют, пока их удобно не назвать наследием врага. Лань Сичэнь мягко опустил взгляд. Вэнь Цин скрестила руки на груди. — Неприятно, но верно. — Я всё ещё против, — сказал Вэй Ин. — Против чего? — Против того, чтобы А-Юань вообще видел людей Цзинь. Цзысюань кашлянул. — Не всех людей Цзинь. — Ты на испытательном сроке, павлин. — Я помню. Хуайсан быстро сделал пометку. — Испытательный срок жениха — отдельное приложение. Цзысюань побледнел. Янли улыбнулась. — Не бойтесь, Господин Цзинь. Вы справлялись хуже. — Это утешение? — Почти. — Я принимаю. Хуайсан раскрыл второй свиток. — Обвинение второе: вскрытие старых шрамов и повторное предъявление уже существующей трагедии. В зале стало уже совсем тихо. Даже Вэй Ин перестал улыбаться. Хуайсан прочитал: — Золотое ядро. Луанцзан. Смерть Янли в старой линии событий. Вина Вэй Усяня. Одиночество Цзян Чэна. Молчание Лань Ванцзи. Политическое давление на Вэней. Мягкость Янли, которую снова заставили пройти через память смерти, чтобы все увидели, что она не была слабостью. Цзян Чэн встал. — Вот это главное. Автор не стала спорить. Цзян Чэн смотрел на неё так, будто перед ним действительно стоял человек, виновный в том, что ему снова пришлось узнать всё: ядро, ложь, боль, страх, что брат опять уйдёт туда, откуда его не вытащить. — Тебе обязательно было снова это трогать? — спросил он. Не громко. И от этого хуже. Вэй Ин тоже смотрел. Не как обычно — не смеясь, не прячась за шуткой. Усталый, живой, с Лань Чжанем рядом, но всё ещё со следами той боли, которую история действительно снова вынесла на свет. Янли опустила глаза. Автор вдохнула. — Да. Цзян Чэн вспыхнул. — Да?! — Да, — повторила автор тише. — Потому что я не получила чистый лист. История уже пришла ко мне со смертью, шрамами, потерями, одиночеством и теми событиями, которые нельзя просто вычеркнуть, не уменьшив их цену. Я не убила Янли. Она уже умерла в старой истории. Я не создавала эту трагедию с нуля. Она попала мне в руки позже — уже с кровью на страницах. Зал молчал. Даже Хуайсан не шевелил веером. Автор посмотрела на Янли. — И я не хотела сказать: «этого не было». Не хотела отменить её смерть так, будто она ничего не стоила. Не хотела сделать вид, что если вернуть человека, то боль исчезнет и все свободны. Я работала с тем, что уже было. С тем, что кануло в память героев и читателей. С тем, что нельзя назвать ошибкой карандаша и стереть. Вэй Ин усмехнулся без веселья. — Звучит красиво. — Это не оправдание, — сказала автор. — Это причина. Лань Ванцзи впервые заговорил не одним словом: — Больно. Автор кивнула. — Знаю. — Не знаешь. Эта фраза ударила сильнее всех обвинений. Автор замолчала. Лань Чжань смотрел прямо на неё. В его лице не было злости, которую легко отбить. Только правда: автор могла описать боль, построить сцену, заставить читателя почувствовать, но не могла заявить, что знает её так же, как те, кто пережил её внутри истории. — Не знаю, — согласилась автор. — Не так. Вэй Ин опустил взгляд. Цзян Чэн всё ещё стоял. — Тогда зачем? Автор посмотрела на него. — Чтобы ты смог спросить «как ты мог мне не рассказать?» до того, как смерть сделала этот вопрос ядом на тринадцать лет. Цзян Чэн резко вдохнул. Автор повернулась к Вэй Ину: — Чтобы ты впервые не смог превратить собственное тело в цену и уйти, пока все остальные не узнали, что платят вместе с тобой. К Лань Чжаню: — Чтобы твоё «Вэй Ин» прозвучало вовремя, а не после всех потерь. К Янли: — Чтобы твоя смерть не осталась только чужим переломом. Чтобы после неё у тебя всё же появилась жизнь, где ты помнишь цену — и выбираешь не повторять прежнее. Янли подняла глаза. Автор замолчала. Потому что дальше говорить было опасно. Потому что это уже было не защита, а почти просьба о понимании, а суд не обязан понимать автора только потому, что она хорошо формулирует. Хуайсан тихо сказал: — Обвинение принимается к рассмотрению с поправкой: автор не создала исходную трагедию, но сознательно заставила её снова звучать. — Ты же судья, — сказал Вэй Ин. — Ты должен быть нейтральным. Хуайсан посмотрел на него поверх веера. — Вэй-сюн, если бы я был нейтральным, меня бы здесь не было. — Справедливо. Хуайсан раскрыл третий свиток. — Обвинение третье: шипперство. Лань Сичэнь кашлянул. Цзян Чэн мгновенно повернулся к нему. — Что? — Ничего. Хуайсан сиял глазами. — Здесь у нас сразу несколько пунктов. Вансяни: рукава, поцелуи, ночные визиты, «пей», «дыши», «не один», тревожные осмотры и недопустимо нежное сидение у воды. Вэй Ин поднял руку. — По этому пункту я не возражаю. Лань Ванцзи посмотрел на него. — Вэй Ин. — Что? Это суд, надо быть честным. Хуайсан продолжил: — Янли и Цзысюань: новая помолвка, шпилька с лотосом и пионом, взросление павлина, испытательный срок жениха. Цзысюань покраснел. Вэй Ин немедленно оживился: — Испытательный срок остаётся. Янли мягко сказала: — А-Сянь. — Он сам согласился. — Я не совсем так формулировал, — осторожно сказал Цзысюань. — Поздно, — сказал Хуайсан. — Записано. Цзысюань посмотрел на Янли за помощью. Она улыбнулась. — Испытательный срок полезен для характера. — Я понял, — сказал он обречённо. Хуайсан поднял четвёртый, особенно красивый свиток. — И, наконец, самое подозрительное: Цзян Чэн и Лань Сичэнь. В зале наступила тишина. Очень живая. Цзян Чэн медленно повернул голову. — Что? Лань Сичэнь улыбался. Но уже немного обречённо. Хуайсан прочистил горло: — Повторяющиеся совместные сцены с документами. Взаимное редактирование угроз. Чай. Лепёшки. «Вы ели?» «Ел утром.» «Сейчас вечер.» Систематическое превращение гнева в дипломатический свиток. Устойчивая динамика «не похоже» — «возможно, не совсем». Автор, вы признаёте намеренное создание подозрительно нежного постоянства между двумя главами орденов? Автор посмотрела на Цзян Чэна. Цзян Чэн смотрел так, будто неправильный ответ станет последним. Автор посмотрела на Сичэня. Сичэнь всё ещё улыбался, но глаза его были внимательными. Автор сказала: — Признаю. — Что?! — сказал Цзян Чэн. Вэй Ин упал лицом в ладони. — О, это прекрасно. — Вэй Усянь, молчи! — Я не могу, младший брат, это сильнее меня. — Не называй меня младшим братом в суде! — А где можно? — Нигде! Лань Сичэнь мягко сказал: — Глава Цзян… — Не начинайте! Хуайсан с восторгом записывал. — Прошу отметить: повторяющийся мотив подтвердился. — Я тебя убью, — сказал Цзян Чэн. — Дагэ! — тут же позвал Хуайсан. Не Минцзюэ, который до этого стоял у стены и явно пытался понять, на каком этапе суд над автором превратился в обсуждение личной жизни глав великих орденов, тяжело вздохнул. — Хуайсан, ты сам напросился. — Семейная поддержка покинула меня. — Наконец-то. Сичэнь всё же заговорил: — Не думаю, что автор утверждала что-то завершённое. Автор благодарно посмотрела на него. — Именно. Цзян Чэн резко повернулся: — Не защищайте её! — Я не защищаю, — сказал Сичэнь мягко. — Я уточняю формулировку. Вэй Ин тихо простонал: — Они даже здесь. Хуайсан прошептал: — Шипперство доказано. Автор попыталась выглядеть невиновно. Не получилось. Хуайсан раскрыл следующий свиток. — Обвинение четвёртое: вытаскивание Янли в центр сюжета. В зале снова стало тише. Янли подняла взгляд. На этот раз даже Вэй Ин не пошутил. Цзян Чэн повернулся к автору медленно. — Вот за это, — сказал он, — я действительно хочу угрожать. — Я тоже, — сказал Вэй Ин, и голос его был легче, но глаза нет. Лань Ванцзи молча положил руку на рукав Вэй Ина. Цзысюань выпрямился. — Объясните, — сказал он. Автор посмотрела на Янли. Та сидела спокойно. Шпилька с лотосом и маленьким пионом была в её волосах. Не как украшение к роли невесты, не как символ чужого союза. Как знак выбранного пути. — В старой линии событий, — начала автор осторожно, потому что Хуайсан уже слишком внимательно следил за каждым словом, — Янли слишком часто видели через то, кого она любит. Сестра Вэй Ина. Сестра Цзян Чэна. Невеста Цзысюаня. Мать А-Лина. Добрая, мягкая, незаменимая — и всё равно как будто стоящая рядом с чужой болью, а не в центре собственной силы. Янли слушала. Не перебивала. Автор продолжила: — Я не хотела сделать её «жёстче» вместо мягкости. Не хотела превратить в другого человека, в интриганку или мечника, который доказывает ценность через силу, похожую на мужскую. Я хотела показать, что её сила уже была там. В заботе. В внимании. В способности видеть людей. В супе, который не слабость, а способ сказать «ты жив, ты дома, ты должен поесть». В словах, которые могут менять рамку. В том, что она не повышает голос, но заставляет великие ордена называть ребёнка ребёнком. Цзян Чэн всё ещё смотрел тяжело. — Ты не убила её, — сказал он. — Но заставила помнить смерть. — Да. — И А-Лина. — Да. Вэй Ин тихо сказал: — Жестоко. — Да. Он посмотрел на Янли. — Шидзе? Янли долго молчала. Потом поднялась. И зал почему-то сразу стал другим. Не потому что она была громче. Не потому что собиралась обвинять или прощать. Просто все привыкли за эту историю: когда Янли встаёт спокойно, лучше слушать. Она подошла к автору. Цзян Чэн и Вэй Ин напряглись одновременно. — Если она скажет хоть что-то не то, — тихо сказал Цзян Чэн, — я… — Мы, — поправил Вэй Ин. Лань Ванцзи сказал: — Мгм. Цзысюань тоже поднялся. — И я. Вэй Ин повернулся к нему. — Павлин, сейчас не время быть полезным, но ладно. Автор посмотрела на всю эту линию угроз и вдруг почувствовала странное облегчение. Вот. Вот оно. Янли больше не одна. Янли остановилась перед ней. — Вы думаете, что позволили всем увидеть мою силу? — спросила она. Автор сглотнула. — Да. — И что она была всегда? — Да. — Что смерть не исказила меня, а проявила? — Да. Янли посмотрела на неё долго. Мягко. Но не мягкостью, за которой можно спрятаться. — Тогда почему мне пришлось умереть в той истории, чтобы многие это поняли только теперь? Вопрос был тихим. И в нём не было обвинения лично к автору. Именно поэтому он оказался самым тяжёлым. Автор не нашла ответа сразу. В зале никто не шевелился. Даже Хуайсан перестал обмахиваться веером. — Потому что история уже пришла ко мне такой, — сказала автор наконец. — И потому что я не хотела обмануть ни тебя, ни читателя, сказав, что этой смерти не было или что она ничего не значит. Я не могла изменить чужую трагедию задним числом. Но могла взять её последствия и не позволить им снова привести туда же. Янли слушала. Автор сказала тише: — Я не изменила тебя. Лишь позволила всем увидеть твою силу. Вэй Ин закрыл глаза. Цзян Чэн отвернулся. Лань Сичэнь мягко опустил взгляд. Цзысюань смотрел на Янли так, будто эти слова были не о литературе, не о сюжете, а о том, что он сам всё ещё должен помнить всю жизнь: она не стала сильной потому, что он наконец увидел. Она была сильной до него. Просто теперь он обязан не забыть. Янли подошла ближе. Автор ожидала приговора. Возможно, заслуженного. Янли подняла руку — и поправила край её рукава. Так просто, что стало больно. — Это хорошая мысль, — сказала она. — Но не думайте, что она полностью вас оправдывает. Автор почти рассмеялась. Почти заплакала. — Понимаю. — Нет, — мягко сказала Янли. — Пока только начинаете. Хуайсан немедленно ожил. — Прекрасная формулировка. Записать как частичное признание вины? — Хуайсан, — сказали сразу Цзян Чэн, Вэй Ин и Не Минцзюэ. — Я ничего не знаю! — Ты председатель суда, — напомнила Вэнь Цин. — Это временное состояние. — Как и большинство плохих решений, — сказала она. — Госпожа Вэнь, вы пугаете меня. — Хорошо. Хуайсан раскрыл последний свиток. — Переходим к приговору. Автор выпрямилась. Все в зале как-то подозрительно оживились. — По первому обвинению, использование детей, — сказал Хуайсан, — признать автора виновной в том, что ребёнок с рисовым шариком нанёс критический урон дипломатической лжи. А-Юань поднял руку. — Мне можно ещё рисовый шарик? — Конечно, — сказала Янли. — Это смягчающее обстоятельство, — решил Хуайсан. — По второму обвинению, вскрытие шрамов: признать виновной в повторном предъявлении боли, но с поправкой — исходная трагедия не создана автором, а принята ею как материал, который нельзя обесценить. Назначить компенсацию всем пострадавшим в виде супа, отдыха, своевременных разговоров и запрета на одиночные самопожертвования. Вэй Ин поднял руку. — А можно заменить разговоры вином? — Нет, — сказал Лань Ванцзи. — Я даже не тебя спрашивал! — Нет. Хуайсан записал: — Запрет подтверждён Лань-эр-гунцзы. Обжалованию не подлежит. — Предательство, — пробормотал Вэй Ин. — По третьему обвинению, шипперство: признать виновной с отягчающими обстоятельствами в виде рукавов, шпилек, лепёшек, чая и оскорбительно-вежливых формулировок. Цзян Чэн встал. — Я не согласен. — С чем именно? — невинно спросил Хуайсан. — Со всем. — С рукавами тоже? — Не передёргивай. — С шпилькой? — Это не ко мне. — С лепёшками? Лань Сичэнь тихо сказал: — Глава Цзян действительно предложил мне поесть. Вэй Ин закрыл рот рукой. Цзян Чэн медленно повернулся к Сичэню. — Вы должны были быть на моей стороне. — Я уточнил факт. — Ужасно. — Прошу прощения. — Не похоже! Хуайсан сиял. — Отягчающее обстоятельство подтверждено. — Хуайсан! — Я ничего не знаю! — По четвёртому обвинению, вытаскивание Янли в центр сюжета… Хуайсан остановился. Посмотрел на Янли. — Тут приговор должна сказать сама Дева Цзян. Янли повернулась к автору. Зал снова замолчал. Она сказала: — Виновна. Автор кивнула. — Но, — продолжила Янли, — не за то, что дала мне силу. Она была моей. Не за то, что позволила мне говорить. Голос тоже был мой. Не за то, что сделала меня видимой. Я не стала видимой только потому, что вы посмотрели. Автор подняла глаза. Янли улыбнулась. — Виновна в том, что слишком долго ждала, прежде чем поставить меня в центр. Вэй Ин медленно улыбнулся. Цзян Чэн фыркнул, но очень мягко. Цзысюань опустил взгляд, принимая это как урок. Хуайсан торжественно записал: — Автор виновна в запоздалом признании очевидного. — Это звучит ужасно, — сказала автор. — Зато точно. — Кто выносит окончательный приговор? Хуайсан уже открыл рот. Но Лань Ванцзи сказал: — Янли. Все повернулись к нему. Он повторил: — Её история. Янли посмотрела на него с такой нежностью, что Вэй Ин тут же стал выглядеть невыносимо гордым, будто это он лично научил Лань Чжаня говорить вовремя. — Тогда, — сказала Янли, — приговор такой. Автор приготовилась. — Продолжать писать. Но помнить: персонажи не фигуры. Даже если автор двигает их по доске, они имеют право сопротивляться. Особенно когда автор решает, что страдание красиво. Хуайсан расплылся в улыбке за веером. — Великолепно. — И ещё, — добавила Янли. Автор напряглась. — После каждой истории суд обязателен. В зале воцарилась тишина. Потом Вэй Ин хлопнул в ладоши. — Поддерживаю! — Поддерживаю, — сказал Цзян Чэн мрачно. — Пусть заранее боится. — Мгм, — сказал Лань Ванцзи. — Думаю, это справедливо, — мягко сказал Лань Сичэнь. — Полезная традиция, — сказала Вэнь Цин. — Очень страшная традиция, — прошептал Вэнь Нин. — А мне дадут рисовый шарик? — спросил А-Юань. — Каждый раз, — пообещал Вэй Ин. Цзысюань посмотрел на Янли. — Я тоже поддерживаю. — Ты просто хочешь получить меньше обвинений как жених, — сказал Вэй Ин. — Это тоже. — Честно. Растёшь. Хуайсан торжественно поднял веер. — Решение принято. Отныне после каждой завершённой истории автор предстаёт перед судом персонажей, чтобы ответить за шрамы, романтику, детей, политические заговоры, слишком удачные метафоры и любое подозрительное использование дождя. Автор вздохнула. — А если я не приду? Хуайсан медленно улыбнулся. — Мы найдём вас. Цзян Чэн сказал: — Я первым. Вэй Ин: — Я творчески. Лань Ванцзи: — Найдём. Сичэнь: — Желательно мирно. Вэнь Цин: — Зависит от диагноза. Янли: — Не бойтесь. Мы сначала выслушаем. Пауза. — Почти наверняка. Автор посмотрела на них. На Вэй Ина, живого и всё ещё слишком склонного превращать боль в шутку. На Лань Чжаня, который теперь говорил вовремя. На Цзян Чэна, всё ещё злого, но уже не одинокого в своей злости. На Янли, стоящую в центре собственного света. На Цзысюаня, который учился быть достойным не старого договора, а нового выбора. На Сичэня, мягкого, но не пустого. На Вэней, которым дали не идеальную свободу, но время. На А-Юаня с рисовым шариком. На Хуайсана, который ничего не знал так опасно, что однажды, вероятно, сам найдёт автора раньше всех. И вдруг поняла: это не наказание. Не совсем. Это договор. Писать — значит отвечать. Любить персонажей — не значит не причинять им боль. Но значит потом не прятаться от их вопросов. — Хорошо, — сказала автор. — После каждой истории — суд. Хуайсан ударил веером по столу. — Заседание окончено! Все начали подниматься. Автор уже почти решила, что выжила. И тут Хуайсан посмотрел на неё поверх веера. — До следующего раза. — Это угроза? Он улыбнулся. — Повторяющийся мотив. — Хуайсан. — Я ничего не знаю. Автор посмотрела на него. Потом медленно достала из рукава маленький веер. В зале стало тихо. Очень тихо. Хуайсан перестал улыбаться. Вэй Ин прошептал: — О нет. Автор раскрыла веер перед лицом. И сказала: — Я тоже. Цзян Чэн закрыл глаза. — Их теперь двое. Лань Ванцзи посмотрел на автора. — Виновна. Хуайсан медленно поднялся. — Уважаемый суд, прошу занести в протокол: обвиняемая начала пользоваться моими методами. Автор из-за веера: — Я ничего не знаю. Вэй Ин: — Всё. Мир обречён. Янли рассмеялась. Свободно. Ясно. Так, что даже суд над автором на мгновение стал похож не на приговор, а на продолжение дома, который дышит. И именно в этот момент дверь зала приоткрылась. Совсем немного. Сначала показалась аккуратная белая лента на лбу. Потом в щель заглянул юноша в белых одеждах Гусу Лань, с таким мягким, ясным лицом, что Лань Ванцзи почему-то замер, а Вэй Ин перестал смеяться. За его плечом тут же возник другой ланьский юноша — более живой, более громкий даже в молчании, с глазами человека, который уже сейчас готов сказать что-нибудь неуместное в присутствии старших. Ниже, почти проталкиваясь между ними, появился мальчик в золотистых одеждах, хмурый, колючий, с лицом, на котором обида и смущение всегда дрались за первое место. А за ними — ещё один юноша, в одеждах Оуян, с таким открытым любопытством, будто даже суд над автором казался ему прекрасной романтической возможностью. В зале стало очень тихо. Лань Сычжуй, или, возможно, ещё Лань Хэ в той истории, о которой здесь пока никто не должен был знать, вежливо поклонился. — Простите, — сказал он мягко. — А нам свою историю дадут? Лань Цзинъи тут же высунулся из-за его плеча: — И желательно без слишком большого количества страданий! Цзинь Лин резко посмотрел на него: — Ты зачем это сказал? Теперь точно будет! Оуян Цзычжэнь мечтательно вздохнул: — Но если будет любовь, дружба и героические сцены, я готов немного пострадать. — Ты всегда готов страдать за любовь, — буркнул Цзинь Лин. — Это красиво! — Это глупо! — Это может быть и то, и другое, — заметил Хуайсан, уже медленно поднимая веер. Вэй Ин смотрел на детей. Особенно на первого. На мягкое лицо Лань Сычжуя, на глаза, в которых почему-то было слишком много тепла и слишком много будущего. — Лань Чжань, — сказал он очень тихо. — Почему у этого ребёнка лицо, будто я уже должен его знать? Лань Ванцзи не ответил. Потому что смотрел на Сычжуя так, будто в груди у него вдруг тронулась струна, которой в этой истории ещё не давали звучать. Цзян Чэн тем временем смотрел на золотого мальчишку. Цзинь Лин заметил взгляд, тут же нахмурился сильнее, но почему-то не отступил. — Что? — спросил он. Цзян Чэн медленно вдохнул. — Ничего. — Все взрослые всегда говорят «ничего» самым страшным голосом. Вэй Ин, всё ещё глядя на него, вдруг слабо улыбнулся: — О, этот точно чей-то родственник. Янли подняла руку к губам. Не от смеха. От внезапной, пронзительной боли, похожей на радость, которая ещё не имеет права называться радостью. Цзысюань побледнел, хотя не понял почему. А-Юань, всё ещё стоящий у Вэнь Нина, посмотрел на Лань Сычжуя с большим интересом. — Ты тоже А-Юань? Лань Сычжуй моргнул. Хуайсан резко закрыл веер. — Ой. Автор, всё ещё спрятавшаяся за своим маленьким веером, очень тихо сказала: — Я ничего не знаю. Все взрослые повернулись к ней. Одновременно. Лань Цзинъи посмотрел на Цзинь Лина. — Это плохой знак, да? Цзинь Лин мрачно ответил: — Очень. Оуян Цзычжэнь почему-то просиял: — Значит, история будет важной. Лань Сычжуй улыбнулся чуть мягче. — Тогда мы подождём. — Нет уж, — сказал Цзинь Лин. — Я хочу заранее знать, сколько там будет боли. Хуайсан медленно посмотрел на автора. — Уважаемый суд, предлагаю не закрывать дело окончательно, а перенести заседание до завершения следующей истории. Цзян Чэн сказал: — Поддерживаю. Вэй Ин: — Я тоже. Особенно если там дети. Лань Ванцзи: — Мгм. Янли посмотрела на автора очень мягко. Очень опасно. — Вы ведь помните приговор? Автор из-за веера кивнула. — После каждой истории — суд. Хуайсан улыбнулся. — Прекрасно. Младшие всё ещё стояли у двери, словно сами не до конца понимали, вошли ли они в чужую концовку или уже в начало своей истории. Где-то за ними шумел другой сюжет. Другой путь. Другие дети, которых кто-то однажды отправит в прошлое, ничего толком не объяснив. Вэй Ин вдруг поднял руку. — Подождите. А почему мне кажется, что в их истории страдать будем тоже мы? Хуайсан раскрыл веер. — Вэй-сюн, в хороших историях страдают все поколения. — Ужасная фраза. — Зато честная. Цзинь Лин тут же сказал: — Я против. Лань Цзинъи: — Я тоже! Оуян Цзычжэнь: — Я частично против, но готов обсуждать художественную необходимость. Цзинь Лин: — А-Чжэнь! Сычжуй тихо улыбнулся. А автор спряталась за веером глубже. Потому что где-то за дверью уже начиналась другая история. И, судя по лицам детей, ей однажды снова придётся отвечать.