Дацзю & Вайшэн

Мир Вэй Ина так часто трескался и рушился, что он почти не ощущает этого. Это не ново. Это почти неотвратимо, как и вся его жизнь. Это всё также больно, но он не чувствует ничего, кроме онемения, кроме крови своего шиди, своего брата, на своих руках, своей одежде, своём лице; его держат, за его руки и плечи, но слабо и хрупко; золотое ядро расколото, его первое, он слышал это; и Цзян Чэн говорит ему, не видя его, но держась за него, когда они падают на землю, когда пыль оседает вокруг них, когда мир больше не существует для Вэй Ина, вне его брата в его руках с раной, что несовместима с жизнью; и: — Защити… а-Лина… — украденное дыхание у смерти, также, как с Цзинь Цзысюанем; от пробитых лёгких до почти мгновенной смерти; но эта рана хуже, и крови больше, и она вся на его коленях, его одежде, его коже, а его шиди… А его шиди мёртв. Он знает это с той же ясностью, с которой его шиди знал, что он жив, что он вернулся из мёртвых. Это то, что знают братья, выросшие бок о бок. То, чего можно добиться заботясь друг о друге, вредя друг другу, жертвуя друг за друга. Цзян Чэн мёртв в его руках, и он не чувствует ничего. Потому что то немногое, что у него осталось, умерло следом. Он думает о том, чтобы лечь рядом и позволить яо забрать его вместе с его братом, его диди. Но потом он слышит это; мир возвращается, осколками впиваясь в его бледную душу; он вспоминает, что его муж где-то на поле боя; он даже может видеть, как его сын сражается с бессознательном телом Лань Цзинъи на плече, запыхаясь и стараясь не отвлекаться. Но он поворачивается в другую сторону, всё ещё держа своего брата, чувствуя холод от ночного ветра, когда мокрая ткань липнет к коже. Там Цзинь Лин, и он в меньшестве, и он отвлекается, и он плачет; и его племянник так молод, и одинок, и…

— Защити.

Вэй Ин встаёт, когда секунды кажутся слишком долгими для самого себя, когда ему приходится отпускать своего брата, когда позади Цзинь Лина существо, что может забрать и его. Вэй Ин не думает, когда достаёт талисман перемещения, который он не пробовал использовать, который может скорее убить, чем спасти; но, опять же, мир уже разрушен. И его память не может восстановить достаточно поводов для того, чтобы оставаться в живых, если сыну его шицзе суждено умереть. Отдалённо, так далеко среди эха разбитого стекла, он слышит своё имя от человека, которого должен знать, в белом и голубом; которого он узнал после того, как его мир разбился в первый раз со смертью его родителей, а потом собрался вновь только с помощью фиолетовых лотосов; эта преданность движет им первоочередно, чем все последующие миры и люди, в которых он влюбился в будущих встречах. (В мужчине с мягкой улыбкой и женщиной с грозами в глазах, в девушке с нежным голосом и мальчишке, которого сложно, но приятно рассмешить — в ребёнке в жёлтых одеждах с колокольчиком с вырезанными лотосами.) Он хватает Цзинь Лина, они падают, недолго, меньше вдоха, и Вэй Ин зажигает талисман. Его мир взрывается и гаснет; когда он понимает, что они падают дольше, чем должно быть; когда воздух изменился на знакомый и удушающий; когда он падает на спину, прижимая к себе своего племянника и выбивая из себя боль. Он чувствует, как кости этого тела трещат внутри него, как боль отдаёт от пяток до макушки, как знакомые чёрные земли приветствуют его, но всё о чём он может думать — Цзинь Лин. — Дацзю! — и его племянник вскакивает с него, обеспокоенный, расстроенный, со слезами, и его жёлтые одежды испачканы чужой кровью… кровью его… их… — Дацзю! — произносит Цзинь Лин более отчаянно, когда цепляется за него, а темнота любовно шепчет ему на ухо, что скучала. Он старается улыбнуться, он не хочет волновать Цзинь Лина, он желает отдохнуть. Вэй Ин старается остаться, он не теряет сознание со всеми сломанными костями, когда сжимает ладонь Цзинь Лина, чья рука была приятно тёплой, и он тянет к себе тёмную энергию, которая вновь трудится склеить его мир, как когда-то давно, как в первый раз, в его первое падение, где был только он и месть, а сейчас — необходимость и Цзинь Лин. — Я рядом, — шепчет он, хрипло и измученно, но не как умирающий. Цзинь Лин плачет, рыдая у него на груди, и Вэй Ин гладит его по голове, держась всей своей волей за сознание ещё три минуты, прежде чем уснуть.

***

Могильные Курганы более дружелюбные, чем он помнит, когда Цзинь Лин рассказывает ему, что ветер подсказал ему, куда идти. И Вэй Ин был так близок к инстинктивному ругательству Цзинь Лина, когда тот говорил десять слов секунду, широко махая руками, с чёрными тенями под глазами, смеясь и кашляя одновременно, нервно и неуклюже — и не стал этого делать. Он смотрел на своего племянника достаточно долго, чтобы Цзинь Лин остановился, чтобы он уставился на него в ответ, чтобы тишина между ними была неприятно вязкой, как смола, чтобы запах смерти братской могилы окружил их, чтобы тяжёлая участь потери связала их горла и повесила на виселице. Цзинь Лин икает, когда падает рядом с ним, забираясь к нему на колени, будто ему четыре года, а не четырнадцать; он старается не думать, что они никогда не были так близки; его племянник дрожит в его слабых и сломанных руках, которые он вновь сшил тёмной энергией. Цзинь Лин задыхается ему в грудь, желая спрятаться, и он позволяет ему это, вдыхая запах специй и озона под слоями меди и праха. Цзинь Лин не дышит, когда просит: — Цзюцзю?.. — и он ждёт подтверждения, и он ждёт отрицания, и он ждёт ответа, также, как не хочет его. Вэй Ин целует его в волосы, как малыша, сжимая крепче, не глуша собственных слёз и отчаянную улыбку, прячась-прячась-прячась в своём племяннике. И рыдания наполняют чёрные земли, как все века до и после.

***

Тёмная энергия странно активная, когда он думает об этом, пряча Цзинь Лина от теней в ночи, прижимая ближе к себе, когда мёртвые птицы смотрят на него своими красными глазами. Его племянник спит и дышит, чужое сердце бьётся, когда он прижимает его ещё ближе к себе, не сводя глаз с ворон. Он знает, что ни одна мёртвая птица не могла прийти просто так. Он истребил каждую, когда привёл остатки Вэней, потому что те были хуже живых падальщиков, неся с собой чуму разных веков, и не имея настоящего голода, кроме желания хаоса самих Могильных Курганов. Прошёл от края до края, залезая в каждую гнилую пещеру и сломал столько костей мёртвых, что мог перестать замечать этот звук на фоне. Позволил Могильным Курганам познакомить его со многим, чего он знать никогда не хотел. (Если бы он, ужасающий Илин Лаоцзу, действительно хотел уничтожить мир заклинателей, то выгнал бы этих птиц на их земли, наблюдая, как тысячи людей умирали мучительной смертью). Он смотрит на ворону, и та, не моргая, наклоняет голову, как ящерица, нежели обычная птица. Вэй Ин ненавидит этих тварей больше, чем любого свирепого и неуправляемого трупа. (Он всё ещё помнит, как больно было выжигать тёмной энергией чуму из своего тела, прежде чем выйти к людям; так много, что он был удивлён, как вышел из них человеком; хотя, это могло объяснить столь множество провалов в его голове, Цин-цзе считала, что многие из болезней могли повредить в его голове что-то безвозвратно). Вэй Ин хочет потянуться за своим дизи, за талисманами, за сумкой, когда понимает, что оставил их рядом с… не сейчас. Сосредоточься. Вэй Ин выдыхает ртом, медленно и протяжно, прежде чем вдохнуть и начать напевать. Могильные Курганы любят колыбельные. Это общеизвестный факт. (Это неправда, никто, кроме него не поёт им.) Он напевает и прячет Цзинь Лина, моля, чтобы тот не проснулся; он не двигается и считает секунды, а может ночи, когда получает то, чего не получал очень давно — ответа. Другой малоизвестный факт: Могильные Курганы могут говорить, но не со всеми и не всегда. В этот раз это смех, тихий и отчего-то похожий на его прежний голос, мёртвые глаза птицы горят красным. Наш, — говорят ему, и так пугающие слышать слова своим голосом. — Ты наш, наш, наш, наш, наш… ты будешь нашим… Вэй Ин не моргает, он давно не слышал этих слов, очень давно, и ему не нравится ничего из этого. — Я не принадлежу вам, — отвечает он, стараясь не будить Цзинь Лина, стараясь чувствовать себя хотя бы в половину спокойным, как говорил, — больше нет. Я умер с вами. И вы отпустили меня. Снова смех, на этот раз разными голосами, прежде чем «его» вернётся: Ты наш. Ты наш, потому что ты вернулся к нам. Потому что ты пришёл раньше, чем прежде, — говорят ему, и нехорошее предчувствие ползёт под его кожей, всё ещё липкой и холодной. Могильные Курганы смеются, потому что они считают его умным, они знают, что он верит в худшее, и ласково твердят: Можешь проверить сам, — не-его голос шепчет где-то рядом с ухом, и он внезапно понимает, почему столько людей считали его пугающим, — ты вернёшься, и мы будем ждать тебя. Мы всегда ждём тебя. Они уходят — сбегают — из этого места слишком быстро, чтобы он мог объяснить своему племяннику, что происходит, пугая каких-то заклинателей в жёлтом (конечно, ведь никто не мог зайти и выйти из Могильных Курганов живым или мёртвым), но он держит руку Цзинь Лина и вынуждает его бежать-бежать-бежать.

***

Он не может поверить в это. Он думает, что судьба издевается над ним, что каждый человек в сговоре, что он сходит с ума. Он слушает из раза в раз о том, что не имеет никого смысла в их жизни: о процветающих лидерах Орденов, что должны быть мертвы, о войне, которой никогда не было, о людях, которые так молоды, или о тех, кто ещё не родился. На этот раз Цзинь Лин держит его, помогая стоять, не давая земле поглотить его. Именно его племянник — его дорогой и восхитительный вайшэн — таит его от глаз, когда он хохочет, открыто и неверяще, держа, чтобы он не развалился, когда понимает, что снова потерял. Когда он понял, что больше не вернётся домой, ни к мужу, ни к сыну, не предаст тело своего брата огню и воде, как подобает Цзяням — потому что ничего этого не случилось. Потому что его сын не рождён, а его брат жив; потому что его мужу всего десять или пятнадцать (он не помнит; он ничего не помнит о времени; его память так ненадёжна), а они могут быть даже незнакомы; потому что ничего не случилось, а его потери теперь только в его сердце, душе и разуме. Цзинь Лин держит его, оплакивая их мир правильно, со слезами, пока он смеётся.

***

Он отправил их в прошлое, и даже не понял как. Он действительно невыносимо забывчивый. Он хочет домой.

***

— Дацзю… — голос Цзинь Лина твёрдый, но тихий; отчаянный, но напористый; — останься со мной, дацзю, — это сухо, это сипло, это бедственно, — пожалуйста… — шёпот, только шёпот между ними и серой ночью, — не бросай меня. Он не знает сколько времени прошло, почему они в лесах, а не среди гниющих досок Илина; он думает о той ночи, когда он впервые встретил своего племянника, гордого и невоспитанного; ничего общего с тем, что он видит сейчас. Он не отвечает ничего, кроме правды: — Конечно. Цзинь Лин — это всё, что у него осталось; тот, кого ему доверил его диди шиди; сын его цзецзе шицзе — Вэй Ин, Вэй Усянь, Илин Лаоцзу и помыслить не может, что кто-то решится забрать его; никогда больше; не раньше, чем мир каждого человека сгорит, как его. Он обнимает Цзинь Лина, и дышит, один раз, другой, и поёт для тьмы.

***

Эй-эй, вы слышали? — начинает женщина в красном шёлке и горящими глазами. — Говорят, по миру бродят два заклинателя, в жёлтом и чёрном, они придут в любой дом, не прося плат; они не откажут нуждающемуся; они напугают зло. Правда-правда, — повторяет мужчина с медными браслетами для щедрой публики, из города в город, — это добрые и приятные люди; они семья одной крови; вы можете увидеть это в их лицах и чертах. Конечно, — насмехаются мужчины с чашками вина, отложив свои собственные мечи, — ребёнок с острым языком и взрывным характером, и его дядя, который больше похож на женщину. (Не ведитесь на их внешность, они не оставят от тебя даже тела.) Неужели? — говорит женщина в золоте, позади башни с именем рыб. — Очевидно, у моего мужа остались братья. Каков отец — таков и сын. Простите, — говорит молодой человек в белых облаках, с улыбкой, как нежный ветер, — эти люди попросили меня не говорить о них; они спасли мне жизнь; они познакомили меня с моим драгоценным другом, а-Яо; они хорошие люди. О? — улыбается юноша в красном и чёрном, держась между другим юношей и девушкой в фиолетовом. — Я бы хотел их встретить.