Жертва во имя тебя

Мбаиви. Пара утробных звуков. Мба-иви. Удары джембе, и низкий голос врывается в кровь: м-мба-ив-в-и. Ночь в Африке густая. Тихая. Ничего не видно, кроме широкого диска луны. Он висит в воздухе и созерцает селение, на песке ревут костры, вокруг которых тяжелыми точками скачут туземцы. — И-и-мху! — круглая голова опьянена шаманскими пеяниями. — И-и-мху! Звуки джембе усиливаются. Точки соединены нитками-руками, те взмахивают все чаще, в ритме сердца: мба-и-ви, мба-и-ви, мба… — Имху! Все замирает. Темные груди дрожат, кажется, будто секунда — и из них ручьями хлынет черная кровь. Шаман первым опускает голову, обруч жмет мокрые виски. Сородичи оглядываются, скалят белые зубы и размыкают руки. Ночи возданы почести, ночь теперь главнее всех. На краю, там, куда почти не падает огненный свет, стиснув колени, сидит группа человек. Тот, что в очках, терзает зубами карандаш в почти лихорадочном движении. Он впервые видел мбаиви, но уже никогда не сможет забыть, как внутри ворочались дикие инстинкты. — П-профессор, это… Слова застревают в горле. Не хватает ни языка, ни диалектов, чтобы выразить, каким огнем ночь разбрелась по венам. — Мбаиви, Поттер, — другой человек привычен, холоден и спокоен, словно каждый миг жил здесь, на лоне природы, под ритм джембе. — Вы все рассмотрели? Поттер кивает, но как-то слабо. Его глаза полыхают необузданной силой свободы, кусочком которой удалось насытиться. Кровь успокаивает движение. Сердце бьется глухо, но уже по-человечески. — Отлично. Занесите в журнал. Профессор легко встает с песка, отряхивает брючины из войлока, поправляет края свободной рубахи и, не оглядываясь, уходит в хижину. Он ни капли не растроган горячей ночью в пустыне. И кажется, будто одно неловкое движение отделяет два мира: где-то в сонном параличе вздрагивает английский, полный чопорных поклонов и правил. Ассистент смотрит, не моргая, на темный зев, именуемый дверью, на проблески между скрученными ветками, на соломенную крышу — и не может нормально дышать. Уже никогда не сможет. — Доброй ночи, профессор Снейп… Племя Утикатику делится на группы, выполняет обряды и так же уходит в ночь, чтобы с приходом утра погрузиться в свою дикую жизнь. Они не знают законов цивилизации, никогда прежде не видели белых людей и точно не слышали про лампочки. Но сейчас Гарри Поттеру — ассистенту лондонского университета они кажутся гораздо мудрее своих родичей в пиджаках. Загораются звезды.

***

— Поднимайтесь, — голос взывает из темноты, вбивается гвоздями в голову, отказываясь покидать ее прохладные стены, — Поттер, живее. Профессор свеж и по-прежнему хмур, разве что носит более дикую одежду, хотя, по скромному мнению Гарри Поттера, с тем же достоинством он мог бы повязать лоскуты вокруг бедер, не потеряв при этом ни грамма английской крови. — Да, прошу прощения. Он спал долго, даже слишком. Но только от увиденного ночью: зрелище выпило все силы, не оставив ни шанса на подъем. — Поттер. — Минуту, сэр. — У нас нет времени, если вы хотите увидеть ритуал Икииа, Поттер. Вы — мой ассистент, но с гораздо большим удовольствием я взял бы на эту должность морского моллюска, тот был бы расторопнее изнеженного мальчишки. Мне напомнить, каким образом вам удалось пробиться в экспедицию? — Прошу прощения. Гарри резко сел, протер глаза, моментально нащупал очки в кармане рубашки, всем видом выражая полную готовность к отправке. Только бы не слышать следующих слов. Профессор Снейп был человеком замкнутым и угрюмым, но очень, очень талантливым по части изучения коренных народов Африки. Его монографии стоили целое состояние и хранились в единственном экземпляре на полках университетской библиотеки. Когда-то Гарри прочел их все, а после — загорелся желанием хотя бы раз посмотреть на работу ученого, о присутствии же не могло быть и речи. Но боги — или кто их заменял у племени Утикатику — смилостивились над блудным сыном Англии, приведя его в самое сердце пустыни. — Уткхна готовится выводить отряд, — процедил Снейп и вышел прочь, ни на секунду не обернувшись. — Минута, Поттер. Минуты хватило на все. Гарри пригладил слипшиеся волосы, глотнул из фляги и постарался собраться с мыслями. Ритуал Икииа — его главная цель, мечта любого исследователя, первопроходца. До сих пор никому не удавалось пробраться в племя Утикатику, увидеть мбаиви, а теперь еще и самый таинственный, самый священный ритуал. Такой шанс выпадает лишь раз в жизни, и Гарри Поттер схватится за него обеими руками. За границами хижины простиралось племя, потухшие костровые лежбища и выводок верблюдов с громоздкими тюками. Утикатику готовились к походу. Еще несколько дней назад Гарри заметил, что женщин, стариков и детей запирают в домах, приложив к выходам тяжелые поленья. Профессор объяснял это суеверием, согласно которому вышедшие на волю туземцы становились на тропу между жизнью и смертью. И, если ни один из Утикатику не вернется до захода второго дня, остатки племени сгинут в своих лачугах без еды и воды. Гарри искренне поразила жестокость, с которой вчерашние сородичи относились к своим женам и детям, однако он должен был помнить, что ничего не стоит мерить английской мерой. Уткхна — высокий африканец, поросший мышцами, щеголял в одной набедренной повязке и ожерелье с клыками диких зверей. Он говорил отрывисто и жестко, обратной стороной копья больно тыкал нерасторопных подданых, олицетворяя собой власть, перед которой пресмыкались все, кроме, пожалуй профессора Снейпа. Как ему удалось договориться с вожаком — Гарри не знал до сих пор, содрогаясь от одного взгляда непроницаемо черных глаз. Уткхна следил за воинами в отдалении. Его верблюд должен был повести клином остальных — громадный зверь с двумя горбами и жесткой щетиной. Гарри даже подумал, что они, должно быть, родились в одном чреве — такой пугающей была морда вблизи. — Вы готовы, Поттер? — профессор нашелся у самого мелкого верблюда, в сцепке с которым находился второй — самка. — Привяжите воду крепче, иначе потеряете в буре. — Да, сэр. Гарри, по наивности своей, успел окрестить любимицу Юи — так звали надежду в маленькой повести Луи Книрра, посвященной пустыне Калахари. Ему хотелось думать, что имя способно отогнать беду от рыжеватого бока верблюдицы. Профессору он, конечно, об этом не рассказал. Юи смотрела спокойно, достаточно для того, чтобы ее наездник выровнял дыхание. Гарри еще раз проверил тюки с припасами и драгоценной водой, накрутил пару узлов, а затем коротко кивнул затылку с черными, немного вьющимися с концов волосами. — Готово, профессор. — Отлично. Уткхна сейчас оседлает верблюда. И, действительно, воины племени гортанными звуками известили вожака о начале похода. Уткхна в пару быстрых движений достиг зверя, перемахнул через его широкую спину и дернул поводья. Гарри едва успел запрыгнуть на Юи. Все зашевелилось. Песок укрывал копытца верблюдов, качка была страшнейшая, жутче, чем у моряков. Небо напоминало о себе палящими лучами солнца. Но все спокойно в пустыне, пока дорога видна на ближайшие тысячу верст, пусть даже во рту успела скопиться целая пригоршня хрустящего мусора. Отплевываться бессмысленно — чем чаще раскрываешь губы, тем больше песка ложится под язык и тем сильнее хочется пить. Гарри мотало из стороны в сторону, к горлу подкатывала тошнота, но в качающемся мире оставалась незыблемая точка опоры — прямая, как палка, спина профессора Снейпа. Он ехал так, словно успел родиться на верблюде в бурю, то есть, как самый настоящий туземец. В племени Утикатику его признали бы равным себе за одну только стойкость. Наверное, поэтому Уткхна позволил им остаться — не желал же он сожрать белое, неведомое мясо? Мысли скакали в голове, рождая картины жуткого пиршества. Шаман вновь бил в джембе, но с большим остервенением и жадностью, слюна отделялась от черных губ, капая на скрюченные пальцы, пока не слилась в огромную липкую волну. В ней затерялось все: в том числе блестящее будущее на лондонской конференции. Часто по ночам Гарри снилось, как он выступает вперед, мнет стопку листов, оборачивается и видит кивающего профессора Снейпа: «Гордитесь, Поттер, гордитесь собой». Это придавало сил. Но не зря страх считается самым свирепым зверем — сейчас он рос вровень с тошнотой. Спустя, наверное, пару часов молодой английский ассистент Гарри Поттер готов был сбежать обратно на родину, залечь в ванную, выпить пол литра чая и долго разминать затекшие мышцы. Только бы подальше от пустыни с ее звероподобным племенем. Как Утикатику могли сдерживать жажду, как терпели трение шкуры о голую плоть? И как, черт побери, профессору удавалось сохранять безмятежный вид? Они двигались на восток, к высохшему оазису. Уткхна вел сородичей ровно, не раз и не два за жизнь ему предстояло проделать тот же маршрут. В ритуале Икииа заключалось начало мужского нутра, миг превращения юноши в мужчину. Гарри слышал перешептывания низких и тонких Утикатику, замечал их рвение к взрослым, изрубцованным собратьям. Где-то были отцы, пустившие сыновей в широкий, полный опасностей мир. А его туда вел профессор, и мысли в чужой голове хранились за пятью замками. Гарри шумно сглотнул. Пить, воды, каплю влаги к сухим губам. Пески кротко ложились у ног, но ветер был куда беспощаднее — он-то и тревожил крупинки, крепко-накрепко приклеивая их к лицу. — П-профессор… — Выньте флягу, Поттер. И молчите. Суровый, непоколебимый человек. Гарри с кроткой нежностью огладил бок Юи, наклонился и отвязал сосуд. Вода пахла чем-то травянистым, но вкус у нее был самым что ни на есть божественным. Правду говорят, что человек вышел из океана, ему не нужна еда, только бы чаще давали напиться. Они не устраивали привал до самого вечера, пока вдалеке не показались глубокие трещины в земле, а сверху, точно прутья — иссохшие тела пальм. Гарри впервые сталкивался с чем-то настолько прекрасным и ужасающим одновременно, будто костлявая смерть проходила той же дорогой, что и племя Утикатику. Уткхна спешился, похлопал зверя. Его примеру последовали остальные. Профессор ступил на священные земли с легкостью, неведомой англичанам. Сейчас он был истинным дикарем. Гарри вынул походный журнал с карандашом, приготовившись внимательно, насколько позволяет зрение, наблюдать за ритуалом Икииа. Миг жизни, впившийся в ребра. — Отойдите к стволам, племя должно разделиться. Профессор, конечно, уже сталкивался с чем-то похожим или обладал пониманием зачатков человеческой речи, но так или иначе, сейчас он знал больше Гарри Поттера. Африканская ночь быстра, как буйвол, раненный копьем. Еще недавно небо было светлым, но стоило людям прислониться к пальмам, как темные линии легли на горизонт, чтобы затем распространиться по всей территории. Звезды молчали, луна не взошла. Стало так темно, что и бумага, и карандаш утонули в воздухе, только пальцы, сжимающие тела, могли подсказать: они еще здесь. Гарри ждал костров, джембе, низких, гортанных вскриков. Но вместо этого исчезли туземцы. Они были одни. Профессор дышал неподалеку: шумно, с надрывом. И отчего раньше он не слышал этого? Где же спокойствие? Воздух потяжелел, втягивался в ноздри с ощутимой болью, и Гарри понял: песок поднялся в небо широким столбом. Буря. Африканская, жестокая богиня, несущая смерть. — Профессор! Нужно укрыться! Рев впился в уши, Гарри не слышал уже ни ответов, ни Утикатику, в мозг въелась одна-единственная мысль: где-то рядом стоит профессор, одинокий, хрупкий человек. Его нужно укрыть хоть чем-нибудь. Возможно, если удастся отыскать Юи, накинуть на ее хребет хоть какую-нибудь одежду, они смогут переждать ненастье. Но верблюдицы не было, как и следов недавно могучего племени. Уткхна тоже исчез. — Профессор! — а он по-прежнему здесь, ухватился горячей ладонью, согнутый в треть. — Срочно! Песок набивался в легкие через рот и нос, но Гарри не мог молчать. Он крепко сжал пальцы, вытаскивая человека из одного облака бури в другое, почти проползая на коленях в сторону нового древка. Остатки пальмы! Если раздеться, если суметь обвязать рукава рубахи, они смогут прикрыть ими лицо. Невидимый, но живой, слышимый и осязаемый профессор пришел к той же мысли. Вместе, почти не размыкая рук, они разделись, привязали одежду и сумели спрятать в ней глаза. Дышать сквозь ткань, пронизанную мускусным запахом пота, тяжело, но возможно. Пока песок копился в груди, ноздри могли ощутить крохи свободы. И рот, и губы, даже язык. Гарри крепко зажмурился, взмолившись: что угодно, кто угодно, но пусть они переживут ненастье. А дальше обязательно выберутся наружу, с утренней поступью отыщут Утикатику, чтобы никогда больше не возвращаться в ад на земле. Профессор выдыхал горячий воздух, его лицо тесно прижималось к щеке, и Гарри ощутил, каким худым оно было. Сердце сжималось, облитое кровью, он подумал вдруг: а было ли в жизни Снейпа что-нибудь, помимо вечного риска в объятиях песков? Было ли что-то, чем он так же ревностно дорожил? Говорят, на краю смерти человек будет думать о доме — о любимых существах, оставленных в нем. Но Гарри Поттер никогда не был таким, изгой, повернутый на монографиях такого же изгоя — сейчас повязанный с ним нитью беды, он только и мог, что молиться. Жадно, про себя. И Африка впервые услышала зов чужестранца. К утру все замолкло. Профессор пошевелился, отлипнув от щеки. Спина, плечи, шея терзались судорогой. Но они выжили. Вокруг простирались барханы, наметенные бурей. Где-то под ними — с ужасом осознал Гарри — лежали верблюды с истощенными Утикатику. Такой была смерть: тихой и безжалостной. Они противостояли ей только потому, что имели одежду, а те, другие, оказались похоронены в пасти пустынь. — Поттер, ройте песок, ищите воду. Да, точно. Смерть еще рядом, но теперь она гораздо мучительнее ночного обличья: буря отнимала дыхание за считанные секунды, тогда как жажда терзала тела неделями. Гарри читал об этом, но не разрешал себе думать. Теперь же, столкнувшийся с этим, он искренне возжелал иметь рядом ружье, чтобы холодное дуло коснулось виска — и все. Почти без боли. Вдвоем они ринулись на раскопки. Но ничего, сколько бы песка ни пропустили пальцы — кругом целое ничего. Ни воды, ни припасов. Даже компас пропал. Только жалкий карандаш скатился вниз, подпрыгивая. — Профессор? — может, ему удалось, этому величайшему человеку? Но нет, Снейп мрачнел с каждым движением, тень залегла у бровей. По худой, удивительно молочной коже груди катился пот. Отныне соленая, едкая влага — последнее спасение, если, конечно, английский вертолет догадается искать их в мертвом оазисе. — Давайте продолжать поиски! Пожалуйста, профессор… Человек, которым он восхищался почти всю сознательную жизнь, рухнул на песок, не подставив в защитном жесте ладони. Точно разум покинул его. Снейп черным пятном простирался на земле. И долго, очень долго не шевелился. С отчаянным рыком Гарри продолжал рыть песок, уже не отплевываясь, не делая ничего, чтобы умалить страдания. Пусть крупинки въедаются в кожу, под ногти, живут в легких — только бы спастись, не видеть, какой сломанной куклой лежит профессор. — Тихо, Поттер. Но неужели ему просто показалось, и облепленное грязью лицо не кривится от боли? Снейп совершил несколько движений, точно отряхиваясь, приподнялся и внимательно осмотрел что-то под носом. Гарри подошел ближе. — Чувствуете? Земля твердая. — Должно быть, застыла в жару… Снейп раздраженно фыркнул, как делал это на лекциях. — Нет же, здесь нацарапаны послания. Язык ра’анх. — Ра’анх? — Гарри никогда не изучал его, потому не мог даже предположить, о чем профессору твердят кривые письмена. А тот вдруг сжал голову руками, сдавленно простонав: — Дьявольские происки! — П-профессор?.. — Молчите, Поттер, молчите. Мы с вами оказались втянуты в ритуал Икииа. Сейчас африканские боги просят первую жертву. Жертву? Боги? А точно ли человек, чей ум был незамутненным хранилищем знаний, сидит сейчас здесь? В кого верил Северус Снейп и кого так отчаянно испугался? Гарри не хотел признаваться себе, но взгляд черных глаз напомнил ему ночь мбаиви — где-то даже послышались удары джембе. — Разум. Мы должны отдать разум земле. Я не уверен, что мой перевод точен, и не должны ли мы прямо сейчас вскрыть свои головы, но… Есть идеи, Поттер? — Вы уверены? Ритуал, древние наречия, все это странно, профессор. Нам нужно отыскать воду, чтобы продержаться как можно дольше до прилета спасательной группы. Снейп жутко оскалился, расхохотавшись. Сейчас он был точно Уткхна — дикарь, нашедший истину в руинах цивилизации, или никогда не знавший ее. Воздух вновь крепчал вокруг них. — Чувствуете, Поттер? Земля, воздух, песок — все восстает против вашего английского высокомерия. Отбросьте человеческое, отыщите в груди первозданного зверя — и вам откроется спасение. Мы не в пустыне, не у Утикатику. — Тогда где же, сэр? — В центре вселенной, — он выгнулся, раскинув руки навстречу жару — сломленный идол. И Гарри, будь в нем толика безумия, немедленно признал бы себя его рабом, таким могуществом озарилась чужая фигура. — Разум, Поттер, вы должны отдать им разум, пока буря не отняла целую жизнь! Ветер перекрывал крики, песок взмыл в воздух, окружив их непроницаемой стеной. Гарри никогда не был силен в африканских загадках, он жил в крохотном районе Лондона, а единственной страстью, прочно засевшей в сердце, была наука. Но теперь какой от нее прок, если безумие осязаемо настолько, что его можно признать живым? — Когда мне было пять, — рев заглушал слова, но откуда-то пришло осознание — второй человек слышит все, даже вздохи, — тетя часто запирала меня в чулане, лишала еды за малейшие глупости. Я был белым рабом в традиционной семье. Дурсли — боги, а отросток Поттеров — жалкий червь. И однажды я поклялся, что смогу изменить порядок вещей. Оттого мне нравились повести Книрра, он никогда не ставил себя выше человека! На мгновение буря замерла, в воздухе плавно кружились песчинки, преодолевая все мыслимые и немыслимые законы гравитации. Гарри любовался ими и лицом с тонким длинным носом, оказавшимся вдруг чрезвычайно близко. — Я пережил насилие в семье, — тихо заговорил Северус Снейп, — отец работал на заводе, а после не гнушался крепким алкоголем. Он часто бил мать на моих глазах, вел себя, точно король в маленьком королевстве. Однажды я наткнулся на книгу с картинками, они изображали быт африканского племени — дух свободы, заключенный в страницы. Я сбегал туда в особенно громкие ночи. — Вы были несчастны? — Мне кажется, я несчастен до сих пор. Стоило темной голове склониться, как буря вновь возросла и скрыла за собой далекое-далекое небо, где — странное дело — блестели звезды. Гарри не успел понять, что он услышал, не осознал, почему всхлипнуло сердце, как разум уже погрузился во тьму. Рядом упал профессор Снейп.

***

— Вы не чувствуете жажды, Поттер? — Нет, сэр. А вы? — Очевидно, нет. И сколько мы здесь, где бы ни было это «здесь», даже не представляю. Скажите, вы помните, о чем я рассказывал вам? Гарри смущенно отвел взгляд. Конечно он помнил. Все, до мельчайшей подробности: какой горечью переполнился чужой взгляд сквозь повисшие песчинки. Его профессор страдал, наверное, целую жизнь, отыскав забвение в краю африканской могилы. — А вы? Снейп отвернулся. Гарри не мог точно сказать, каким воспоминанием пожертвовал. Единственное, он надеялся только, что оно не было слишком постыдным, ведь если они выберутся отсюда, смотреть в глаза профессора окажется непосильной задачей. — Значит, Он забрал у нас воспоминание? Это и есть «разум», сэр? — Да. И мы остаемся в барханах, пока не придется пожертвовать чем-нибудь иным, или пока не останемся пустыми оболочками с базовыми инстинктами. Ройте песок, Поттер, ищите подсказки. Край мира, центр вселенной — или происки безумия, навеянного жарой. Гарри точно не знал, с чем столкнулся, но он был жив, и профессор тоже, значит стоило попытаться играть по правилам, отринув разум. Ночь все не наступала. Солнце навеки приклеилось к середине неба, отказываясь сдвигаться. Кажется, Африка ждала, пока они наткнутся на новые письмена. И, все-таки, если они выберутся отсюда — хоть в каком состоянии, Гарри никогда уже не забудет минуты откровения. А еще того, как пусто стало в голове после первой жертвы, будто неведомые боги в самом деле отняли воспоминание. Было оно горьким или счастливым уже не имело никакого значения. Главное, профессор рядом, пусть и в несколько дикарском обличье. — Здесь! Снейп сорвался, в несколько прыжков оказываясь рядом. Затем с осторожностью раскопал тонкий слой песка, под которым виднелись черточки. — А вот и следующая жертва. Слышите? Воет песок. Раньше Гарри усомнился бы в этом. Выть может ветер, но не физическое тело, лишенное жизни. Однако в пустынных землях, на краю вечности, начали дрожать крупинки. Постепенно их крик складывался в рев. — Какая жертва, профессор? — он изо всех сил старался перекричать растущую стихию. — Сердце, Поттер! Сердце. Им нужно вырвать его друг у друга, чтобы потеряться, окровавленным, в земле? Гарри похолодел, с немым ужасом всматриваясь в лицо перед собой. Белые губы раздвинулись, он слышал каждое слово, словно оно звучало не в рокоте барханов, а прямо в голове: — Следуя вашей логике, мы должны пожертвовать чем-то эфемерным. Если разум означает воспоминания, то сердце… — Любовь. — Верно. Отдайте любовь, Поттер. — Навсегда, профессор? Как мое… воспоминание? Снейп коротко кивнул, секунда промедления стоила им хлестких ударов в спину. Буря толкала вперед. — Ну же, рассказывайте! — Я н-не м-могу, сэр! — Чушь! Поттер, юношеская влюбленность — что угодно! И как объяснить ему, черствому и холодному, что любовь — настоящую, Гарри испытывал лишь раз. Отдать ее значило навеки проститься с сердцем. — Поттер, если вы боитесь… моего непонимания… я никому не расскажу об услышанном, клянусь. — Я тоже, профессор. Но не просите меня. Снейп как-то странно дернулся, вдруг с осторожным вниманием всматриваясь в него: — Не говорите, что никогда не любили. — А если это так? Если я не способен на это чувство? Больно. Как же больно! Буря разинула пасть, грозясь в любую секунду поглотить их. Гарри желал спастись, наверное, больше, чем когда-либо, но не такой ценой. — Расскажите вы! О своей любви, профессор! Но он тоже не готов. Он тоже боялся потерять ее, возможно, такую же единственную и несчастную. А что человек без любви? Разве не она делает его живым и мыслящим? Когда Гарри начало казаться, что смерть неминуемо рядом, Снейп вдруг заговорил. И он снова слышал его, точно голос проигрывался на старой пластинке внутри: — Я любил Лили Эванс. Вашу мать. Она была самым чутким существом на свете. Вы, наверное, предполагали, по какой причине я взял вас с собой. Вас, мальчишку, еще не успевшего прочувствовать все грани науки, не успевшего озариться ей. — Ради нее? — Все ради нее. Лили… мы учились на одном курсе. Я никогда прежде не жил так ясно и крепко, как рядом с ней. Ваша мать была удивительным человеком, Поттер. Сколько глухой, темной боли таилось в глубине его глаз. Северус Снейп осознавал, что здесь, в буре, он теряет последнее от радостного чувства. Жертвует своей любовью. Гарри зажмурился, отказываясь плакать, но скорбь уже поразила сердце. Такая великая, что целый мир мог бы склониться перед ней. А Снейп ждал, как палач, следующую смерть. — Простите, профессор. Я не могу. Спаситесь в одиночестве. А он и был всегда одинок, особенно сейчас, исповедовавшись сыну единственной любви. Гарри никогда не забыть этих глаз, и даже в адском круге он будет страдать от него не меньше, чем от любого своего прегрешения. — Поттер! Вы не понимаете цену жертве. Мы можем выйти отсюда только вдвоем и погибнуть тоже! Вот так. Ты слышишь, жалкий, презренный человечишка? Стоит ли твоя тайна этого, если после ты даже не вспомнишь о ней? И никогда больше не будешь купаться в сладком страдании безответной любви. Ради другого. Скажи сейчас. — Я… я люблю самого умного человека на свете. Еще раньше, чем успел познакомиться с ним, уже знал, что не смогу отказаться. Если бы вы читали его так, как читал я — с упоением, взахлеб, отодвигая прочие мысли. Мир становился ярким и цельным от осознания, чей рукой написан труд и чей разум сумел в нем воплотиться. Куда бы он ни позвал меня, пусть даже в Африку, к Утикатику, я был счастлив просто от того, что могу наблюдать за ним. — Поттер… — Нет, — сгори дотла, — нет, профессор, молчите. Сейчас я отдаю вам единственную часть себя — последнее, что делало меня человеком. Свою любовь. И, прежде, чем знакомый мрак обнажил звезды, повергая их сознания в сон, Гарри успел разглядеть горькое удивление в чужом лице. Пустыня приняла вторую жертву.

***

Они пожертвовали сердцем, и время утонуло в тягостном молчании. Северус Снейп любил его мать, но уже не помнил об этом, только рваная рана в груди указывала, что и Гарри испытывал когда-то схожее чувство. Ни один из них не умолял рассказать, потому что оба поклялись в этом, но как же горько осознавать потерю, особенно, когда ничто не указывало на ее черты. — Третья должна быть последней, — тихо сказал профессор, отказываясь взглянуть на него. — Вы так считаете? — Да, — без привычного «Поттер». — Я изучал традиции Ра’анхов. Они, как и прочие люди, останавливались на числе «три». Ищите. Чем быстрее найдется ключ, тем скорее они покинут общество друг друга. И, может быть, вспомнят, кого отчаянно оплакивали внутри. Может быть, отыщут сердце, вернут его к жизни. Гарри смахнул злые слезы. Пустыня осточертела ему настолько же сильно, насколько отданные воспоминания. Он не имел на них прав, отказывался принимать, но уже не мог избавиться. Как и Снейп. Муки растерзанного в клочья естества оказались страшнее физической слабости. Даже жажда была бы сейчас предпочтительнее. — Плоть. — Простите?.. — Третья жертва — плоть. У вас есть идеи, прежде чем мы умрем в песчаной буре? Конечно. Разум, сердце и плоть. Эти дикарские племена отлично знали, как убить человека. Гарри рассмеялся бы, если бы не видел живое отчаяние в другом существе, точно в отражении себя самого. Снейп отказывался думать, какой вехой в их отношениях могла стать последняя жертва. И, если честно, Гарри соглашался с ним. — Снова эфемерное, профессор? — он будто ударил его. — Что же такое плоть? Прежде, чем вой стихии пронзил их, Снейп вынул из кармана штанов тонкий кинжал и, не поморщившись, разрезал ладонь. Багряные капли тяжело опустились на землю. Гарри смотрел на них сквозь песчаный дождь, зависший, точно впервые. И не мог поверить, что все оказалось так просто. Следующая струя влилась в старую. И они проснулись в глухой, прохладной ночи, озаренные светом костров. Утикатику били в джембе, счастливо скалясь навстречу изменившимся соплеменникам, к чьему числу примкнули белые люди. Юи спала неподалеку, прижавшись к боку снейпового верблюда. Гарри озирался по сторонам. Неужели ему все только причудилось от солнечного удара, и не было никакого Икииа, не было бури, поиска тайных знаков? Он постарался воскресить в уме малейшую частичку от прошлого себя, но не смог. Это место прочно занял образ Северуса Снейпа. Того Северуса Снейпа, которого он прежде не знал.

***

Лондон встретил его дождливой прохладой, неестественной после африканских скитаний. Мимо проносились цивилизованные улицы, многоквартирные дома и люди, надевающие на бедра штаны. Гарри жадно впитывал эту картину, неосознанно сжимая в пальцах подаренный Уткхна клык — в честь побратимства. Где-то, в таком же кэбе ехал профессор Снейп. Разум, сердце и плоть вернуть не получилось. Но ладонь была чистой. Без намека на шрам, который должен был змеиться от начала среднего пальца. Действительно, ритуал Икииа отнял все, до чего мог дотянуться. Но Гарри привычно отогнал эти мысли. Он жил сейчас ради мечты. Лондонская конференция, цвет английской науки, признание, которое должно было осчастливить его, теперь приносило только муки. Речь давно была заготовлена, магические события отредактированы сухим языком. Костюм укрывал плечи, а бабочка плотно обхватывала шею. Гарри Поттер был готов. Но вдруг, с каждой минутой, сильнее желал остановить свой кэб. Он не мог объяснить, точно за пару часов превратился в дикаря, лишенного рассудка. Все потеряло смысл. Люстры ярко сияли над головой, красная ковровая дорожка лилась по полу, то и дело у столиков с почтенными джентльменами мелькали официанты. Гарри прошел к своему месту, со слабым удивлением — отголоском, разглядев по соседству знакомого человека. — Профессор. — Мистер Поттер. Он был иным, более человечным. Волосы уложены гелем, дорогой парфюм исходил от бледной шеи, не сраженной даже палящими лучами солнца, а костюм — черный футляр, казалось, навсегда лишал иллюзий свободного, звериного духа. Это был Северус Снейп. И он впервые вежливо приветствовал его, но, как и в третьей жертве, и после — отказывался смотреть в глаза. Гарри осторожно вздохнул. Сейчас он снова был на краю бури, только вместо тяжелого песка, в легкие забивался запах. — Вы готовы блистать? Ни тени иронии. Раньше — отчего-то Гарри был в этом уверен, признание заслуг сделало бы его счастливым, но сейчас только разболелась голова. Утикатику мелькнули в уплывающем бокале шампанского. Он не был счастлив и после, даже, когда мял листы, а Снейп кивал в скупом, ободряющем жесте. Сон, воплотившийся в реальность, оказался пустой оболочкой. Жизнь стремительно теряла краски, пока где-то в песках умирало сердце. — Таким образом, племя Утикатику можно признать уникальным, в особенности, из-за обряда Икииа, — жаркие аплодисменты не ласкали слух. Гарри сошел вниз с единственным желанием — вылить в горло колючее шампанское, а после забыться где-нибудь на балконе, под стук мелкого дождя. Он так и поступил, на мгновение потерявшись в новообретенном одиночестве. Как вдруг двойные двери разразились стуком, пусть негромким, но отчаянно живым. Не нужно было даже оборачиваться, чтобы знать, чья душа пожелала сбежать из толпы. — Я помню, мы обещали друг другу, — тихо начал Гарри, стараясь не дышать слишком часто, — клялись хранить потерянные секреты. Но разве это — жизнь, без сердца, без права узнать, кому оно было отдано? — Вы слишком чувствительны, мистер Поттер, — прошелестел знакомый голос. — Вы еще полюбите множество раз. — А если нет? Если то, что я испытывал до ритуала, было моей единственной силой, моей частью, без которой я уже никогда не буду жив? Он обернулся, чтобы столкнуться с темными, пылающими скорбью глазами. Страдал ли Северус Снейп так, как страдал он сам, не в силах вспомнить любовь? Он говорил тогда, что Лили Эванс стала волшебным существом, душой, ворвавшейся в тело. Но что теперь, раз непостижимые силы украли ее? — Не говорите глупостей, Гарри. — Но разве вы сами не хотите, чтобы я рассказал… Снейп запрокинул голову, прислоняясь к периллам. Дождь впитывался в волосы, делая их еще темнее, скользил по лицу, полуприкрытым глазам. — Нет. Это была минувшая любовь, от которой я страдал сильнее, чем получал удовольствие. Иногда наши раны должны быть исцелены забвением. — А вы… смогли полюбить кого-нибудь еще? Гарри не знал, отчего ему так важно сейчас услышать ответ. Место, где раньше чутко билось сердце, сжалось в иллюзорных муках. — Да, — просто сказал Северус Снейп. — И у вас получится. Гарри отшатнулся, точно от удара. Сжал голову пальцами и жутко рассмеялся. — Говорите, что хотите, профессор, но я не могу. Мое сердце вырубили под корень и бросили там, куда я никогда не дойду. Икииа отнял у меня все. — Вам так только кажется, — осторожно приблизились пальцы к плечу, — вы справитесь, Гарри. Сердце не забрать одной только бурей. Отыщите исцеление в другом человеке. — Нет, нет, нет! Как же вы не понимаете, Северус! Я не могу жить… расскажите, пожалуйста. — Воспоминания не вернутся. Гарри, это совершенно бессмысленно, вы только истерзаете себя. — И пусть! Пусть! Я не помню, не чувствую, кого любил, почему ищу этого человека. Кажется, будто все было посвящено ему одному, даже эта проклятая Африка! Гарри сорвал бабочку с шеи, жалея, что не может так же быстро отнять у груди отчаяние, в которое она вцепилась, точно в младенца, укачивая на руках. Снейп стоял невозможно близко и хранил в себе знание, кому принадлежало сердце, но упрямо отказывался его отдавать. — Почему вы мучаете меня?! — Потому что вам это не нужно, — он говорил ласково, словно с безумцем и не был так уж не прав, — вы — молодой, целеустремленный мужчина… Но Гарри Поттер не слушал, замерев под дождем. Он думал, почему Снейп — этот жесткий, одинокий мужчина не соглашается пойти на сделку, разве стоят этого воспоминания о ком-то чужом, о ком-то, кто ему не знаком… — Это вы… — Простите? Вид побледневшего лица только уверил в догадке. — Это вас я любил, профессор. — Чушь! — отдернулся, превратившись в холодную, безжизненную статую. — Вы бредите, Поттер. — Нет, нет. Это же было так очевидно! Я любил Африку, потому что ее любили вы, потому что я любил вас! Да, все верно. Вот, отчего запах дорогого парфюма напомнил бурю, вот, отчего признание одного-единственного человека делало его жизнь осмысленной. Гарри рассмеялся, но легко, по-настоящему. Он ощутил вдруг себя невероятно цельным. Любовь не ушла, она спряталась в зыбкой пелене, а теперь вернулась. Северус Снейп здесь, и он совсем не изменился. Его разум по-прежнему отточен, глаза горят жарким пламенем. — Я люблю вас, профессор, — тихо улыбнулся Гарри. — Вы были правы, сердце так просто не отнять, и оно теперь со мной, в груди. Я не прошу ответного жеста, хватит и того, что все на своих местах впервые после Икииа. — Поттер… — Не нужно. Притворитесь, что не знали никогда глупого мальчишки — я справлюсь с этим, будучи цельным и живым. — Гарри… Он смотрел внимательно, искал крохи безрассудства или лжи, но, кажется, совсем не находил их. — Вы вовсе не глупы, я бы даже сказал, отчаянны и разумны. Если бы не ваша догадливость, мы сгинули бы еще при первой жертве… — Спасибо, мне этого достаточно. — Чего? — Вашего признания. Все это, — короткий взмах рукой, — только ради него. И теперь я могу насладиться. Прощайте, Северус. Ведь только полный дурак будет надеяться, что такой человек, как профессор Снейп, воспылает неземными чувствами после африканской экспедиции. Гарри Поттер дураком не был, но вдруг небо поменялось местами с землей, и мужчина, от одного вида которого сердце становилось живым, вернул его, схватив за руку. — Постойте. Вы уходите? Вот так просто? — Да. Я не претендую, профессор, я… Но Северус Снейп, как оказалось, был сплошь из духа свободы. Он был бурей, сметающей все на своем пути. И, наверное, только поэтому прижался губами в отчаянном жесте. Гарри никогда не целовали так по-настоящему, погружая в огонь. Жизнь хлестала из их сердец, он чувствовал, что другое тоже билось, совсем не растерзанное пустыней. — Вы?.. — Да, пожалуй, я становлюсь безумным. Но, Гарри, дело ритуала или существования рядом с вами, но и я теперь могу назваться живым. — Вот так просто? — А разве нужно что-то еще? Вы не поняли, отчего в племенах царит свобода? Они живут над пропастью, где каждый миг ценится совсем иначе. Я был там, я видел вас и я могу сказать, что сердце живо. Значит, оно любит вас. — Любит… Гарри Поттер питал истинную страсть к Африке, но не только из-за человека, аккуратно держащего его ладонь, но еще и потому, что именно Африка подарила новую, настоящую жизнь. В которой он умел чувствовать себя целым.