you call me good for nothing

      — Мне неприятно слышать то, что ты говоришь, знаешь же это, чёрствый идиот, чего добиваешься?       — Ты слишком раним, это раздражает. Ты раздражаешь. Когда уже съедешь и оставишь мне в покое?       Ком в горле. Будто ударили под дых. Тупая боль в груди и покалывание конечностей заставляют сжать ладони в кулаки до покраснения, оставляя глубокие впадинки от ногтей на внутренней стороне. раздражаешь раздражаешь раздрадаешь       Сколько раз он уже слышал эти слова? Сколько раз они проносились мимо его ушей? Разве он это заслужил?       «За что ты так со мной? Зачем ты помогаешь мне, если все так же презираешь? Я знаю, что я не идеален, я знаю, что иногда бываю высокомерным, и часто перебарщиваю с выпивкой; я знаю, что я бываю слишком шумным, иногда достаю тебя, просто потому что хочу привлечь внимание, но я правда настолько тебе противен?»       Кавех не может выдавить из себя ни слова. Пелена перед глазами перекрывает весь обзор, и он опускает голову вниз, пытаясь скрыть за волосами свои эмоции; слезы собираются на глазах, но он не имеет права проронить даже одну каплю сейчас. Только не здесь, не при нем.       — И я надеюсь ты сейчас не начнешь свою очередную истерику, у тебя полно работы и я хочу наконец отдохнуть, а не выслушивать твои причитания.       Если аль-Хайтам — луна: холодная, далёкая, равнодушная, то Кавех — солнце. Его энергичность и жизнерадостность всегда опаляла других, мотивировала, заряжала, его улыбка никогда не исчезала с губ, а глаза излучали увереность в себе и своих силах, он сиял и помогал сиять другим, им восхищались. В Академии он был хоть и не слишком прилежным студентом, всё же его любили, он умел найти подход к каждому человеку, а когда сосредотачивался на своей работе, становился абсолютным гением, за что и заработал столько уважения. И…в кого он превратился?       Разжимает кулаки, мутные глаза опускаются на раскрытые руки, рассматривая свои ладони. Кто он теперь?       Он слишком любил аль-Хайтама и эта любовь убила его. Кавех больше не улыбался. Ежедневные перепалки и мелкие ссоры, сопровождавшие их взаимоотношения со времен учебы в академии, саркастичные подшучивания друг над другом — это все больше не приносило удовольствия. Чем больше Кавех влюблялся, тем сложнее было переносить, брошенные в лицо, оскорбления.       Кавех не знал, правда ли аль-Хайтам думал о нем то же, что произносил вслух. Не знал, но почему-то был убежден. И потому, слова сказанные каждый раз все с большим презрением по отношению к нему и к его работе ранили. Оставляли глубокие порезы на душе, медленно царапали, кромсали сердце, проникали все глубже и глубже и, кажется, достигли предела. Из ран начала сочится алая кровь.       — Ты прав, мне нужно работать. Завтра я уезжаю, новый проект в пустыне.       Ноги дрожат, но Кавех уверенно шагает в свою комнату. Холодный взгляд зеленых глаз провожает фигуру, пока та не скрывается за дверью. Тяжёлый вздох: — Кавех. Хайтам был не прав, он знал об этом. Ему не стоило произносить всего того, что по неосторожности высказал сегодня.       «— Ты даже в работе преупеваешь через раз. Алькасар-сарай единственное на что ты был способен и даже тогда проявил свою глупость, повевшись на обман и теперь же утопая в долгах. — Усмешка. — Как такого, — намеренно выделяет последнее слово и окидывает взглядом снизу вверх, — ещё не выгнали с должности главного архитектора?»       Это было лишним, но язык не хотел слушатся. Кавех раздражал, был везде, заполнял все личное пространство собой, наполнял каждую клетку тела Хайтама теплом, которого тот боялся, тепло, которое порождало нечто ненавистное. Привязанность.       Привязанность — самое ужасное чувство, оно связывает людей и их души, заставляет нуждаться друг в друге и, когда приходит время расставаться, когда кто-то один уходит, — все, что было построено совместными усилиями рвется по швам, вся реальность рассыпается на маленькие кусочки и проходит еще много времени, прежде чем второй сможет наконец собрать все воедино, а затем, наступив на те же грабли, подарить свой склеенный мир другому человеку. Нескорчаемый круг. Расставания неизбежны. Потери неизбежны. Аль-Хайтам не хотел привязываться. Но не смог.       Прежняя жизнь в одиночестве теперь казалась чем то далёким и сухим. Кавех подарил ему ощущение жизни и Хайтам его ненавидел за это.       Ненавидел настолько же сильно, насколько был привязан к этому человеку и не знал что делать. Он никогда не понимал человеческих эмоций, никогда не считался с чувствами других, что же изменилось сейчас? Кладёт книгу на стол, прикрывает рукой глаза и хмурится. «Все же стоит утром извинится и поговорить?»       Кавех соврал. Он давно не принимал участия ни в одном из проектов, он не брал заказы и не мог больше работать. Ошибка за ошибкой, дыра внутри и дрожание рук не позволяли ему держать карандаш. Комната Кавеха уже давно превратилась из места рождения новых идей и шедевров, из беспорядочно разбросанных книг и чертежей в пустое, холодное и до непривычия опрятное помещение. Его настигло выгорание, эмоциональное и физическое истощение сделали свое дело. Он уйдёт завтра. Ему некуда идти, но он сделает это. Это место причиняло только боль и ничего более.       Глаза высохли, слезы больше не норовили превратится в водопад, а в груди не болело. Сил не хватало даже на проявление эмоций и, Кавех, подойдя к кровати, упал на спину, упираясь взглядом в белый потолок. В голове вдруг стало спокойно, ни одна мысль не могла просочится сквозь резко возникший барьер, словно защищающий уставшее сознание от саморазрушающего потока, в любую секунду захлестнувшего бы Кавеха. Он глядел вверх, не ощущая ничего, лишь усталость и тяжесть, давно не отдыхавшего тела. Не работая уже месяц, он все равно загонял себя все сильнее любыми способами, лишь бы не чувствовать свою никчемность; стыд накрывал с головой – стыд за себя. Он любил свою профессию, свои работы, гордился своими успехами и провал за провалом, возникавшие из-за перенапряжения и беспокойства о своих неожиданно проявившихся чувствах к соседу, по доброй(доброй ли?) воле, пригласившего пожить у себя и помочь с долгами, и при этом все так же относившегося к Кави, как к глубочайшему идиоту, разъедали изнутри. Он не понимал аль-Хайтама, тот и правда был не досягаем для обычного человека. Кавеха можно было прочесть как открытую книгу, в то время как Хайтам практически не выражал никаких эмоций на своем лице, кроме усталости и презрения. Улыбка редко касалась этих губ, но Кавех помнил, что все же разок успел запечатлить подобный момент в своей памяти. Вероятно тогда он начал испытывать чувства? Поверил, что аль-Хайтам все же способен на проявление обыкновенных человеческих эмоций и позволил своему сердцу сделать выбор в сторону этого ученого-умника.       Пролежав еще несколько часов на кровати без единого намека на сон, Кавех поднялся и беспорядочно побросал свои немногочисленные вещи в дорожную сумку, осторожно собрал все чертежные принадлежности в надежде, что работа начнет приносить ему прежнее удовольствие быть может хотя бы после того, как он покинет это место. На часах было уже четыре часа утра, скоро проснется Хайтам, он всегда вставал рано и спешил на работу ни свет ни заря. Выйдя из комнаты, бросил последний взгляд на кухню, на которой раньше они ужинали вместе, когда Хайтам еще выслушивал ежедневные росказни Кави о своей работе или о совсем мелких и незначительных ситуациях, произошедших за день у архитектора. «Когда же все успело поменяться?»