Жена Лешего

В детстве я всегда боялся леса. Особенно лесного кладбища. Оно начиналось сразу же после дома старенькой Христины Фёдоровны, тёмное и мрачное. Мама с детства запрещала мне заходить туда без присмотра. Говорила, мол, духи бродят, нечего маленьким детям по кладбищам шастать одним. Я её слушал. И сам стал бояться заходить туда. В редкие случаи, когда я навещал покойную троюродную прабабушку, надолго там не задерживался. А один раз даже приключилось одно со мной: положил я цветы на могилу, и тут из кустов, прямо со стороны непроглядного леса, затрещали ветки, будто кто-то идёт! Я так и драпанул назад, домой, маме в платье рыдать. Вообще, троюродную прабабушку я не знал: совсем скоро после моего рождения её сморил туберкулёз, который в то время лечили плохо, и умерла она, даже меня не повидав. Единственным напоминанием о родственнице остались старинными фотографиями в полуразложившихся рамках, чайный сервиз, сам дом и прочие «сокровища», как их ласково кликала моя бабушка, которая со своей тёткой как раз таки хорошо была знакома. Этих сокровищ я тоже боялся, хотя было приятно читать старые книги на иногда несовсем понятном мне языке. Ещё сильнее я боялся одинокой могилы. Она находилась недалеко, за пролеском. Тихо и одиноко возвышалась крестом над зелёной травой, немного накренившись в сторону от проталин в земле. Никто туда не ходил, кроме странной Христины Фёдоровны, которая, как многие говорили, была не в своём уме. А вообще, я любил жизнь в деревне! Каждое лето я приезжал туда, весёлый и наполненный духом авантюризма, характерного для многих детей моих лет. Я не особого разочаровывался отсутствию связи: это были времена, когда интернет с компьютерами пусть и существовал, но был скорее роскошью, чем обыденностью. Я, конечно, не мог общаться со своими друзьями со двора и школы, но в деревне у меня итак было полно ребят, с которыми мне было интересно играть! Не было ни одного года, когда я не был бы рад приезду. Разве что долгая поездка в машине раздражала — меня всегда укачивало. Но пейзажи на пути туда и в деревне были прекрасны: живописные горы, тянущиеся калейдоскопом поля, могучие леса. Пару раз мы даже видели оленей! И, я клянусь, один из них посмотрел на меня, а когда я кивнул ему, он кивнул мне в ответ. Я тогда ходил радостный, но никто мне не верил. Дядя Валера, мой отчим, только ерошил волосы и называл славным выдумщиком. «Ну и ладно», думал я тогда, «Пусть не верят. А я всё равно видел!» Было пятое лето, то есть, мне было десять лет, когда я приехал в деревню и разложил вещи. Я жил на чердаке, приспособленным под мою комнату. Вообще, было бы неправильно называть это чердаком в обычном его понимании, ибо делился он ещё на два яруса. Было понятно, что прабабушка использовала этот этаж как склад ненужных вещей, просто от отсутствия необходимости в двух дополнительных этажах. Настоящий чердак находился сверху моей комнаты — это был старый склеп памяти, кладезь всех старинных безделушек прабабушки. Честно говоря, мне было слегка боязно заходить туда, за что отчим звал меня трусишкой. По-доброму так, ласково, поэтому я и не обижался. Это же произошло аккурат в середине июля, когда лето обычно палит солнцем и жарой. Я прогуливался по улице. Моих близких товарищей, Гришку и Инну, сегодня не выпускали из огорода (были они братом и сестрой, да не простыми, а двойняшками!). Работать я не очень хотел, да и Гришка мне явно бы этого не позволил. «Наша работа — только наша работа», говорил он. Поэтому я гулял сам по себе с большим и пушистым уличным псом Вильгельмом (такой странный выбор имени мне так и не объяснили), который был на слуху у все деревни. Играл с ребятишками и ходил с мужиками на охоту, был вхож в любой дом и любим всеми, даже самыми ворчливыми жителями. В общем, гуляем мы, гуляем. Как вдруг Вильгельм останавливается, принюхиваясь. Я тоже останавливаюсь и тоже принюхиваюсь, но чувствую только запах сена и можжевельника (в этих краях он рос в больших количествах). И тут пёс как ринется в сторону леса! Я, конечно, побежал за ним, чтобы любимчик деревеньки ненароком не поранился, всё зазывая: «Вильгельм! Вильгельм, вернись!». Конечно, собака и не думала возвращаться: всё бежала и бежала вперёд, своим лаем распугав всех птиц, сидевших на ветках. Я уже и не помнил ничего, только бежал и бежал за стремительно удаляющимся серым пятном шерсти, мелькавшим среди поразительно зелёных листьев и тёмных стволов. Тогда я упал: споткнулся о камень и стремительно полетел вперёд, через кусты. Пригорок был небольшим, и я почти не поранился, только ободрал коленки и руки, хотя больно всё равно было. «Вильгельм!», крикнул я с досады, «А ну вернись сейчас же, шерстяная варежка!» и вновь пустился в погоню. Бежать долго не пришлось — наконец я вышел на поляну и увидел Вильгельма. Я хотел уже было поругать его, как тут застыл. Посреди трав и будто выстроившихся в круг деревьев, стоял покосившийся крест, а рядом была никто иная, как Христина Фёдоровна! Она просто смотрела на могилку и что-то шептала не на родном языке. Я уже попятился назад, но Вильгельм, до этого стоявший в нехарактерной тишине, раскрыл пасть и чихнул. Женщина обернулась и уставилась на меня. На её лице вмиг растянулась приятно улыбка. «Д-добрый день», оцепенело выдавил я. «Добрый», Христина улыбнулась и кивнула на место рядом с собой, «Походи, чего боишься». Я, немного медля, оглянулся на Вильгельма, который, яростно замахав хвостом, кинулся к старушке. «Предатель», обидчиво прошептал я, но всё же становясь рядом с Христиной. Мы стояли в тишине. Я смотрел по сторонам: на полосу леса, на холмики земли, на траву. И тут Христина откашлялась. «Собачка у тебя хорошая», сказала она, с нежной улыбкой. «Он не мой, он общий», неловко ответил я, поёрзав. «Но он сам признаёт тебя своим другом. Значит твой». Я не стал заострять внимание на таком странном поведении старушки. В конце концов, бабушка сама говорила, что она немного не в своём уме с тех самых пор когда заселилась в эту деревню. Молчание продолжилось. Вдалеке были слышны птицы и быстрое дыхание Вильгельма. «Тебе не интересно, кто тут похоронен?», наконец спросила Христина. «Не знаю. Мама говорит, какой-то пьяница». «А ты ни разу не слышал, что тут было похоронено лесное чудище?» «Чудище?», переспросил я, моргая от удивления. «Да. Леший», просто ответила Христина Федоровна, будто говорила со мной об обыденных вещах. «Ну… Инка пару раз пыталась меня пугать, но Гришка это пресекал», я неопределённо пожал плечами. Христина кивнула, мечтательно вглядываясь в горизонт. «Хочешь, я расскажу тебе сказку?» Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Лес зачаровывал. «Он жил здесь сто лет отроду, общался с людьми в деревне в человеческом обличие, помогал животным и делал всё, чтобы спасти лес. Отпугивал рабочих, охотников и просто неумелых обывателей», она на секунду замолчала, и я выдохнул, поняв, что неосознанно задержал дыхание, «Потом в деревню переехала девушка. Она была красива: рыжие кудри спускались до поясницы, а в глазах горели голубые огни. Она всегда носила очень красивые платья. И никогда не переставала смеяться.» Вильгельм упёрся мордой ей в ноги, и женщина с радостью погладила пса, потрепав за ухом. «Она познакомилась с ним в его человеческом обличие, как и другие. Она очень часто с ним общалась, и они влюбились друг в друга. Но Леший не мог общаться с ней, потому что она была человеком и не знала его настоящего», тут она горько промолчала, но тут же продолжила: «Потом случилось кое-что нехорошее. Охотник, недавно переехавший в соседний домик от девушки, предложил ей прогуляться. Она согласилась, всё вспоминая о своём возлюбленном, который прекратил с ней общение. Они вышли на эту опушку, и охотник напал на неё. Он загнал девушку в угол… Но тут, из леса вышел Леший. Одним махом он отбросил охотника к другому дереву, и тот позорно убежал. Девушка увидела Лешего в его обычном виде, но не испугалась: напротив, она разглядела в нём его доброе сердце. И они поженились». Христина Федоровна замолчала, напряжённо вглядываясь в небо. Я, поняв, что она не собирается продолжать, сам решился спросить: «А… Что произошло потом?» «Потом случился лесной пожар. Люди не потушили костёр. И он погиб, храбро защищая лес. И его жена осталась одна». И она замолчала. Я тоже замолчал, не в силах вымолвить ни слова. Я даже не заметил, как вечер стал опускать темноту на небо. Я просто стоял и смотрел, как колыхаются на лёгком ветру верхушки деревьев, и как стремительно за горизонт утекает солнце. «Этот Леший ведь похоронен здесь?», спустя, казалось, часы тишины, полушёпотом спросил я. Христина кивнула с горькой улыбкой. «А откуда вы так много о нём знаете?» «Я была его женой». И вдруг резко осознанность вернулась ко мне, и нега забвения разбилась вместе с этой фразой. Я обернулся на Христину Фёдоровну, и вместо сохлой старушки увидел прекрасную девушку, рыжую, как пожар, в лёгком шёлковом платье. Я протёр глаза, и на месте прекрасной девушки вновь вернулась старенькая Христина Фёдоровна. Но её глаза светились всё той же диковинной, диковатой юностью, голубым огнём горя на морщинистом лице. И она улыбалась. «И что вы собираетесь делать?», спросил я. «Лешему нужны приемники. Этот лес должен кто-то защищать». Мы вновь замолчали. Слов не нужно было: каждый думал о своём. Но заместо невменяемой старой соседки я действительно стал видеть в ней волшебную деву с прекрасной улыбкой. «Ну что», прервала она молчание, лукаво ухмыльнувшись, «Ты всё ещё боишься леса?» «Нет», я улыбнулся и посмотрел в тёмное небо, «Больше нет». Потом мы вернулись домой: я проводил Христину Фёдоровну до порога её дома, а сам отправился к себе. Мама со слезами на глазах долго кричала на меня, за то что я надолго пропал невесть куда, а дядя Валера заботливо обнял меня, и попросил больше никогда так не делать. Он обработал мои ободранные колени с ладонями, пока мама продолжала сердобольно причитать. В конце концов, она поцеловала меня в макушку и крепко-крепко обняла. То, что произошло в лесу, я никому не рассказал. Я действительно больше не боялся леса. Всё чаще тянул Инку с Гришкой туда, игрался там с Вильгельмом, прогуливался один. Конечно, дальше пролеска мы не заходили, хотя я чувствовал, как что-то тянет меня вглубь, в самую чащу, и знал, что это. Я смело заходил на чердак, перечитывал старинные книги прабабушки, рассматривал старые фотографии, разглядывал фамильный сервиз. А когда я слышал звуки из трущобы и видел тени по ночам на улице, я больше не боялся: я знал, что они не причинят никому вреда. Особенно тем, кто находится под защитой Лешего. И, конечно, я стал больше проводить время с Христиной Фёдоровной. Я помогал ей полоть огород, гулял с ней по лесу, мы вместе заходили в чащу, и она знакомила меня со своими друзьями-животными. Иногда мы вместе стояли у могилы Лешего, и просто молчали. Я опирался на неё и видел в ней только прекрасную девушку. Такую магическую красоту не могла разрушить ни сто, ни двести, ни триста лет. Мама только разводила руками, а отчим говорил, что я расту помощником. А потом лето закончилось. Я собрал вещи, попрощался с Инкой и Гришкой, обнял напоследок Вильгельма. А затем направился в лес. У могилы я увидел Христину Федоровну, совсем сгорбленную и маленькую. Но она всё так же улыбалась, а значит, всё было хорошо. «Я сегодня уезжаю», начал я, «Хотел с вами попрощаться». Христина ухмыльнулась. «Знаю, милок, знаю. Жаль, более не встретимся мы. Силы мои на исходе, ещё немного, и я смогу принять свою судьбу». Я кивнул. «Вы будете прямо как ваш муж?» «Да. Прямо как мой муж». Я насупился. «Давайте тогда встретимся через десять лет. На этом же месте». «Ну нет. Лешие не могут общаться с людьми». «Но вы же вышли замуж за Лешего». Христина обернулась на меня, лукаво улыбнувшись, и на её месте вновь появилась рыжеволосая красавица. «Тогда решено», растянула она своим звонким голосом, «На этом же месте — через десять лет». Я кивнул. Мы обнялись, и я почувствовал себя будто бы уже дома. Потом мы отстранились, и я уже собирался уходить, как вдруг услышал в спину: «А насчёт Вильгельма не беспокойся. Он ведь тоже не обычный пёс. Авось будет мне коренья помогать таскать». Я улыбнулся, вновь кивнул, и ушёл. В тот день я возвращался в город, зная, что в будущем мы ещё встретимся.

***

На следующее лето я действительно не увиделся ни с Христиной Фёдоровной, ни с Вильгельмом. Первая умерла «по-старости». Её хоронили всей деревней на лесном кладбище, которого я больше не боялся, и сразу после возвращения посетил её могилу. Она стояла обобщённо ото всех, и мои цветы были первыми свежими цветами на ней. Вильгельм же на следующий день после похорон старушки пропал. Поговариют, что он убежал в лес. Но почему, никто не знает. Но я-то всё понимаю. В лесу, когда я заходил слишком далеко, я всё ещё мог расслышать лай и далёкий звонкий смех, но знал — ещё не время. Ещё рано. Года летели. Инка с Гришкой выросли и переехали из деревни. Большинство жителей поумирало и попереезжало. Мы перестали ездить в эту деревню и продали дом. Я больше не видел прекрасных пейзажей, красивых холмов, и разлившихся молоком рек. Я окончил школу, поступил в университет. У меня появилась своя квартира, своя жизнь. Но я всё ещё вспоминал счастливую улыбку Христины Фёдоровны и знал: совсем скоро я вернусь. А когда я увидел объявление о продаже дома, в котором раньше сам жил, понял: это судьба. Летом я первым делом отправился туда. Деревня встретила меня полузаброшенным скрежетом калиток. Единственный, кого я узнал, это сторож, который за это время солидно состарился и заимел поседевшие проплешины. Его лицо приобрело старческую меланхолию, морщины казались проталинами в снегу. Первым делом я зашёл на старый чердак. Любовно проводил пальцами по забытым полкам, не обращая внимание на скопище пыли. Всё было так же, как мы и оставили. Потом я направился на кладбище. Сначала я навестил могилу Христины Фёдоровны. А дальше отправился к могиле Лешего. Я вколотил новый крест, потому что старый совсем сгнил, и положил рядом с ним цветы. А когда из чащи нагрянул чужой смех, и из темноты на меня воззрились два озорных голубых огонька, я только улыбнулся. Передо мной, во всей красе огня своих волос, стояла сама Жена Лешего.