С красной строки

Как реки тянутся к морю, так и живые души стремятся к тёплой компании. В Ли Юэ ей тоже было хорошо, даже очень, с его травным высокогорьем, океаном, бьющимся о скалы воспоминаний старого бога, ароматом специй, шумом молодого бамбука… И всё-таки, когда стало ясно, что организация поездки в Инадзуму займёт время, сердце спросило: «а не пора ли домой? Не засиделись ли мы в гостях?» — и Люмин удивилась самой себе, когда на ум сразу же пришёл Мондштат, заглушая и перекрывая шепоток из забытого прошлого, твердивший, что путешественникам не дано иметь ни якорь, ни точку опоры. И как радушно их с Паймон встретили! Как тепло! Может, даже чересчур. Благодарность Люмин перемешалась с непонятными ей чувствами застенчивости и стыда, поэтому она была рада, когда собравшиеся ради неё начали медленно расходиться по домам. Сначала ушли Джин и Лиза, потом Альбедо, взяв под локоть сонную пьяненькую Сахарозу, оставшиеся девушки вышли вместе, разбредаясь каждая в свою сторону, затем откланялся и Кэйя, забрав с собой в казармы Ордо Фавониус задремавшую Паймон. А потом вышла и сама Люмин со своей кружкой недопитого сидра, кивнув Дилюку. А на улице, под тёплым оконным светом таверны, сидел Венти с початой бутылкой вина из одуванчиков, что-то неторопливо наигрывая на своей лире. И Люмин подсела к нему на свободный стул. Её почему-то не удивило, что бард решил дождаться компании снаружи; несмотря на свою внешнюю развязность, болтливость и ребячливость, Венти не был пустозвоном, как бы Паймон его в этом ни обвиняла. Он держался со всеми и ни с кем, предпочитая человеческим дружбам более лёгкие на подъём знакомства, за некоторыми исключениями. Может, когда-то Люмин была как он, когда не хватало времени пустить корни из-за звездной пыли, бьющей в крылья. А может, таким был Итэр. Она не помнила и не могла вспомнить. Но странная противоречивость Венти казалась ей очень знакомой, куда более знакомой, чем контраст отчуждённости и причастности Чжун Ли. Странно было находить зеркальный осколки своего «я» в других. И тем не менее, это отнюдь не отталкивало. Скорее, наоборот. В компании таких натруженная спина сама собой расслаблялась, и груз на плечи давил не так сильно; другое дело, что и людьми их было назвать сложно. Точнее, неправильно. Город готовился ко сну. Звуки жизни ещё своё не отгремели, но и они тоже становились всё тише и тише с каждой четвертью часа. Люмин откинулась на спинку стула, задрав голову к чистому от облаков высокому небу. Она разучила себя искать взглядом кометы и метеоры, но всё равно замечала их наличие или отсутствие. — Не оставила ты, значит, своё сердце в Ли Юэ, — с крохотной улыбкой заметил наконец-то бард, легко и непринуждённо преобразовывая уютную тишину столика в мягкий тихий разговор. — А должна была? — дёрнула уголком губ Люмин. — Ты ведь сам знаешь, столько дел… — Наш общий друг сам мне сказал, что и там теперь тебе честь и почёт, — хмыкнул Венти. — Когда это вы с ним успели? — распахнула она глаза от удивления. Но бард только загадочно улыбнулся, и лёгкий ветерок колыхнул его косы. — Ну да, не оставила, — уже серьёзнее ответила Люмин. И сразу же полушутливо уточнила, — и не припоминаю там песен в свою честь. В Ли Юэ для восхваления есть Цисин. И еда Сян Лин, разумеется. — О, какая жалость! — воскликнул Венти. — Не успели они, прости им! Я скажу Чжун Ли, что ему надо бы вылезти из своего похоронного бюро, чтобы проследить лично за развивающейся культурой Ли Юэ! Героиня, да без баллады!.. Да я хоть сейчас тебе придумаю! — он задумчиво провёл пальцами по струнам. — Ты придёшь ко мне ночью луною и звёздами, запахом яблок и свежей росы, — запел, — открытые плечи и нежные волосы, как грежу я встретиться в сладостном сне… — Перебор, — неловко рассмеялась Люмин, когда бард закончил играть. — Кому же захочется, чтобы я ему снилась? Если даже Итэр не грезит о встрече со мной. — Желающие всегда найдутся, — пожал плечами Венти, бережно откладывая лиру в сторону. — Другое дело, что, пожалуй, выражения они подберут другие. Но на то я и поэт. О, тяжёлая наша доля! Буря в стакане! И никаких брызг! — Раздувание из мухи слона? — прищурившись, улыбнулась Люмин. — Нет! Это к прозаикам. У нас, у поэтов, другие кодексы. Мы воспеваем эфемерность, если угодно, а всё остальное — это всё остальное. — Если честно, не думаю, что хотя бы один мужчина будет меня так воспевать, — она задумчиво подпёрла щёку ладонью. — Я ведь не дурочка… Воспевают, ну… Таких, как Лиза, например. Или Джин. Или Нин Гуан. Их есть за что, понимаешь? С такими, как я, можно зачистить лагерь хиличурлов, или сопроводить товарный аэростат, но серенады нам петь не станут. — Позволь тогда и мне одну честность, Люмин, — его обманчиво детские глаза налились сиянием вечности, и сила Барбатоса, его ноша, вдруг преобразовала хорошо знакомое юное лицо. — Я не паду пред тобой на колени, не согну спины и не преклоню головы, словно грешник, молящий о спасительной страсти. Кому-то только это и нужно. Но я не такой. — Что ты имеешь в виду? — немного оторопело спросила она, невольно задерживая дыхание. Венти отвернулся, и странная напряжённость сошла с его плеч, а за их столиком запахло ветряными астрами и сесилиями. Когда они обменялись взглядами после затянувшегося молчания, выражение его лица ещё не утратило многозначительности и величия, чуждого человеку из плоти и крови. И что-то странное отозвалось в самой Люмин, что-то забытое, мерцающее и ускользающее, как следы на прибрежном песке, золотая косичка брата и подол наряда почти позабытой матери. Она медленно моргнула, и Венти вдруг улыбнулся печально и мягко, с лаской шелеста старого дуба — и прошлое, прикрытое пеленой тайны, встало у неё в горле комом. — Иногда, — заговорил Венти, устремляя пронзительный взгляд в никуда, щадя свою собеседницу, — мне хочется презирать людей за их пороки и пошлости… Ослеплённые кожей, они так часто не видят самого главного, самого ценного… И они молятся мне, о, как они молятся. Дай мне, говорят, Архонт, попутного ветра, приведи потоками избранника или избранницу, услади своей песней, помоги заманить… И бесполезно их спасать от удела человеческого. Дай страсть, говорят, подари, пощади, ибо не усмирить никак огонь, так поддай же, пусть разгорится лесным пожаром, и пропади оно всё пропадом. А потом что? Пеплом в глаза? Так они же и так слепы. Между прочим, на одного знакомого нашего Дилюка я столько таких молитв за неделю ловлю, ты бы знала… — Но он пока… один, — прохрипела Люмин и всё-таки смочила горло сидром. — Разумеется, — медленно кивнул Венти. — Спасаю и ограждаю, как могу. Пусть сам себе выберет любовь. Я никому ничего не навязываю. Таков мой принцип. Но я это всё к чему, — он ласково ей улыбнулся, и его рука дрогнула, будто он хотел коснуться оголённого плеча, но вдруг передумал. — Люблю романтиков, люблю романтику. Пока на свете есть хотя бы один поэт, о таких, как ты, будут слагаться песни. — А как же дети? — спросила она, потому что яблони цветут по весне, чтобы их ветки отяжелели плодами осенью. Маме тоже, наверное, писали стихи, слагали песни. Она была красивой и величественной, но она ушла, и после неё остались дети. Значит, в каком-то далёком мире когда-то жил отец. Может, он был поэтом. А может, он пал ниц перед пролетающей мимо звездой, и она мягкой ладонью приподняла его лицо, как ветер приподнимает распускающийся поутру цветок под лучи ласкового солнца, и благословила своей любовью. — Дети, — задумался Венти, прикусив губу. И ничего не ответил. Люмин, после общения с Чжун Ли, уже понимала, что Архонтам иногда надо делать скидку на суету человеческую. Моракс жил, отяжелённый прошлым; чрезмерный материализм собственной стихии редко позволял ему оглядываться по сторонам. Барбатос следовал своим идеалам вечным, но порывистым потоком ветра, ему претило заземляться. Порой оба делали над собой усилия, впрочем, совсем как люди, гордые и упрямые, но глубоко благородные. Каждый по-своему. — Дети, — повторил Венти, легонько побарабанив пальцами по столу. — Хм. Ведь если подумать… мой друг, чью личину я ношу… если бы он выжил, если бы повзрослел, то тоже стал бы отцом в какой-то момент. Но изменились бы тогда песни, которые он пел? — Вряд ли бы он перестал петь о свободе, если ты об этом, — мягко улыбнулась Люмин. — А про всё остальное… может, просто было бы больше… мотивов? Мелодий? — Мелодий страсти? — Венти смешно поморщил нос. — М-м, думаю, нет. Просто чего-то… нового. Знаешь, пока я думала над тем, как попасть в Инадзуму, дороги привели меня в леса Сумеру. А там аранары! Мы с ними много говорили о песнях, старых, вечных и новых. Меня это навело на мысль, что мотивов и сюжетов очень много. — Аранары? — с любопытством встрепенулся Венти, расплываясь в улыбке. — Да-авно я их не видел. Когда пойдёшь к ним в следующий раз, может, и я тебе компанию составлю. Хотя что-то мне подсказывает, что твой настоящий путь в Сумеру начнётся только после Инадзумы. — А как же вино из одуванчиков? Неужели откажешься от него, чтобы составить мне компанию? — Пф-ф. С собой возьму несколько бутылок… А с Райден я попробую связаться, — он вдруг помрачнел. — Не нравится мне, что у неё в голове творится в последнее время. Ты главное ничего не бойся, когда попадёшь в её владения, хорошо? — его глаза блеснули. — Ветер вездесущ, а остальное — формальности. Будь Венти взрослее, периодически проглядывающая в нём сущность Барбатоса не сбивала бы с толку так сильно, в который раз подумала Люмин. Ни детям, ни юным подросткам не свойственна абсолютная прямолинейность сильных мира сего; их робости, наивности и невинности нужны годы, чтобы выпустить свои шипы. Венти с упоением наслаждался своей личиной, старинной данью памяти давно почившему другу… но Барбатосу в ней было тесно. С другой стороны, для кого-либо другого из смертных он был шаловливым мальчиком-музыкантом. Сама Джин ей мимоходом заметила, что от свободолюбивого божества, (что с гнозисом, что после его утраты), в сравнении со Статуями Архонта, вообще не исходило ничего сверхъестественного по ощущениям. А Люмин чувствовала. Абсолютная искренность того же Чжун Ли вела себя по самому базовому правилу рынка — есть товар, есть купец, и наоборот. В качестве продукта выступала его субъективная истина, и недостойным он её никогда не продавал. Открытость Венти была иллюзией, яркой и громкой, поэтому ей обманывались даже самые недоверчивые, как тот же Дилюк, который ни во что не ставил своего бога. Но не Фатуи. И не Люмин. — У тебя отросли волосы, пока ты была Ли Юэ, — вдруг заметил бард. — Немного. — Разве? — она осторожно дотронулась до своего затылка. — Возможно. Столько времени прошло с моего пробуждения… А Мондштат совсем не изменился. — Неужели? — По крайней мере, люди. Всё по-прежнему. Такое ощущение, будто я совсем ничего не упустила, хотя прошли месяцы. Странно, правда? Как будто жизнь здесь взяла перерыв. — Хм, — приподнял уголок губ Венти. — Кто знает. Через мгновение он уже что-то наигрывал на лире, меняя тему с непринуждённостью любителя игральных карт. Затянул что-то бодрое про Пик Буревестника. И всё же, когда Люмин в глубокой ночи, сонная, уставшая и чуть захмелевшая, вернулась в свои почётные апартаменты Ордо Фавониус, осторожно ступая по старому паркету, чтобы не разбудить Паймон, когда спряталась под одеяло, прикрывая глаза, ощущение незаконченности разговора никуда не исчезло. В туманном прошлом она умела принимать многоточия, в Тейвате приходилось учиться заново. Всю ночь в её комнате пахло красными яблоками, и ветер, что ласково стучал в закрытые ставни, ненавязчиво просачивался через щели в старых стенах, принося с собой обещания нового утра. Воздух вездесущ, он постоянно в движении. Ни один кошмар не потревожил её сон, и проснулась Люмин почему-то бодрой, свежей и радостной, как от первого вальса. Недели спустя, на судне Южного Креста капитан Бэй Доу скажет, поставив руки в боки, вглядываясь в тяжёлые тучи: — Никогда ещё не видела границу такой спокойной! На что Кадзуха заметит: — Попутный ветер пахнет цветами. И Люмин прикусит язык, чтобы не уточнить вслух: «сесилиями». Когда она вернётся в следующий раз, Мондштат будет немного другим. Как минимум, потому что Барбатос позволит своей личине мальчика-барда стать… немного старше. Он встретит Люмин на границе с Ли Юэ и с галантным поклоном, без тени иронии, предложит свой локоть. И Паймон будет возмущаться, что опять от неё что-то утаили, но совсем немного. Ровно до первой яблони.