Последнее обещание

Что остается после того, как мозг начинает отключаться? Что остается от него самого, дряхлого, раненого и ни на что неспособного? Гребаная опустошенность и ни намека на покой. Боль саднит, режет, но хуже — холод из-за кровопотери, и его начинает трясти, а взгляд загнанно мечется по потолку. Страшно ли уходить? Вот так по тупому подставившись, и не зная, доберется ли она в целости и сохранности до Томми. Пока под беспокойством подло маячит жадное — «Останься! Побудь со мной. Не хочу так!..» Но девочка должна добраться, должна его хоть раз, мать его, послушать и уйти, наплевав на такую убогую рухлядь, как он. Все же задание он провалил… Беги! Уходи! Только так тебя ждет безопасность. Я вышел из строя… К Томми. Там безопасно. Дальше он решит и поведет тебя к Цикадам. — Уходи! — он морщится мысленно, слыша свой убогий, едва различимый голос, — Возьми пушку… и уходи. Поезжай на север, к Томми… Поезжай. Отшвырнул, последнее паскудное что мог, чтобы разозлить её, чтобы подумала вновь какой ты мудак и оставила тебя, убежала, сбежала, становясь вновь не значащей занозой в заднице. Сделай одолжение для нас обоих в последний раз. Чтобы окончательно обиделась, разозлилась, в конце концов! На гребаном одре он готов побыть ещё чутка паскудой — всё что угодно, лишь бы она уехала и оказалась в безопасности. Твоя же жизнь сочтена. Ты чувствуешь это, стараясь до конца не показывать насколько это хреново — сдыхать вот так, как псу в одиночестве. Без единого родного существа рядом. Возможно, ты это заслужил за всю свою чертову жизнь, не успев спасти самых родных и любимых. И она, наконец, бросив непонятный дикий взгляд, убегает, сперва всё же прикрыв тебя аккуратно курткой. Видя, как тебе холодно и трясет. Молодец. Умничка. Взрослеешь… Пялясь в потолок в заходящем на закат сознании вспыхивают последние мысли, и ты будешь рад, если она не предпримет ничего другого. Уедет на лошади в пылу подростковой злобы, найдет спасение. Да как же тебе хуево… Всё же привязался? Хотя, какая теперь разница? Ведь ответ очевиден, и даже боль не может заглушить переживания от того, как она проделает обратный, мать твою, путь в пять дней минимум. Но Элли сильная, упертая. Она не сдастся. Она — не ты — не похерит свою жизнь. Глаза устало закрываются, и ты чувствуешь, как теряешь последние крохи силы. Наконец-то. Однако последнее уловимое тебя поражает, не настолько чтобы очнутся, но смотря в одну точку и прерывисто дыша, осознаешь еще здраво, что твои мысли не о Саре, не о том любимом лучике, что ты потерял двадцать лет назад. Мысли по-прежнему о заносчивой и доставучей, которая просто обязана добраться до безопасности и воплотить свою глупую детскую мечту — спасти этот проклятый мир. Шум на периферии скорее всего от галлюцинации потухающего сознания нежели от чего-то реального. Или уже ты потерял счет времени, девочка давно сбежала, а в дом пробрались, учуявшие кровь, зараженные или щелкуны. Ты надеешься, что отключишься раньше, нежели они, найдя тебя, начнут рвать твое тело. Но шум громкий, быстрый, слишком близко от тебя, и внезапно над тобой склоняется она, запыхавшаяся, растрёпанная и перепуганная, так что сознание едва проясняется, чтобы вычленить её общий образ и состояние. Ты ощущаешь, как она берет тебя за руку, осторожно, но хватко, будто боится, будто цепляется, не желая спровадить на тот свет. Теплая, мягкая и живая. В таком состоянии уже можно, потому разрешаешь себе переплести обессилено с ней пальцы, слегка сжав, потянув на себя. Её едва воодушевлённая улыбка в ответ дарует глоток ещё одной минуты жизни. Да, детка, вот такая я сволочь. Лишь сейчас, подыхая, показываю то, что по-настоящему хочу. Но она быстро расцепляет руки, ты видишь её озадаченность на пополам с решимостью и надеждой; в бледных пальцах зажата катушка обычных ниток с иголкой. Черт тебя возьми, Элли! Но девчонка пользуется твоим положением, осторожно отстраняет твою руку от раны и быстро, но, стараясь осторожничать, стирает кровь. Плавно, морщась и кривясь с её обилия, такой липкой и уже холодной, но по-особому мягко и заботливо, в меру своего опыта. Детка, не старайся, всё равно уже бесполезно… Но это Элли. Твоя Элли. Которая не плачет, не истерит, лишь быстро распрямляет нитку, уже вздетую в иголку, и прикасается, дабы сделать первый прокол и стежок. Боль на секунды ослепляет, неожиданная и резкая, огненная, а ведь тело уже приготовилось подохнуть спокойно. И потому, то ли на зло, то ли от реакции агонии и боли, ты вцепляешься ей в куртку, сжимая плечо, тянешь, жалея сказать этим — «Достаточно!» или просто из-за нестерпимой боли — «Остановись!». Но малышка бормочет резвое и паникующее: — Так. Ладно… — смиряясь, настраиваясь, но по-прежнему судорожно и испуганно смотря на рану перед собой. И руки у неё становятся холоднее, дрожат, но она морщась протягивает нитку дальше, бросая каждую вторую секунду взгляд на тебя. Боясь, что ты отключишься или вовсе сдохнешь. Терпи! Стисни зубы и терпи. Она не бросила, не психанула, она поступила ровно так, как ты и не представлял — не надеялся. Она пытается тебя вытащить, выходить! Давай же, покажи, что не зря! И если у неё получиться, если только выживешь… Ты больше никогда не подставишься так, и ты обещаешь ей… Клянешься, что сделаешь всё, дабы больше не увидеть на её лице этого выражения страха вперемешку с отчаяньем и безысходностью. Элли что-то тихо шипит себе под нос, шмыгает красным носом: то ли от холода, то ли от не выступивших слез, но в этой муторной тянущейся боли, ты слышишь сердитое и отчаянное: — Соберись. Давай же! Джоэл, помоги мне… Только не отключался, умоляю, твою мать! Не смей!.. И ты терпишь через боль, через скрежет собственной сжатой челюсти, до темноты в глазах, но молча терпишь, едва сжимая её куртку из последних сил, давая понять — здесь, ещё в сознании — не сдох. С тобой. Ты молодец, детка… Ты клянешься, если в следующий раз, после спасительной настигающей пустоты, вновь увидишь её, обязательно выкарабкаешься, и больше никогда не оставишь одну.