переплавить в струны

рука трусливо дрожит и сил едва ли хватает держать старую гарнитуру — по венам вместо крови будто начинает течь свинец и рука вот-вот отпадет, повалит трясущееся тело на гниющий пол заброшки. сука. в голове нет ни одной связной мысли, лишь бесконечный мат и истошный крик, бьющийся об стенки черепной коробки, пульсирующий в висках и застрявший где-то на корне языка горькой слюной. происходящее сужается до трясущихся зрачков напротив. у страха глаза велики — глаза кисы больше олицетворяют безумие, прикованное к дулу, зажатое между чужих светлых бровей. причем хэнк сам это дуло к своему лбу подставил, видите ли, блять, смелый такой и самоотверженный. ментовская кровь забурлила у пацана, сука. а по взгляду видно — знает, что киса не выстрелит, не сможет, ловит панику в резких движениях и боль в подрагивающем голосе. знает, как облупленного. кислов по-детски поджимает рот, обижено шмыгает носом. внутренности заскулили в унисон, захныкали ребра, затрещали колени. за несколько секунд внутри что-то щёлкает и киса сдается. киса кричит — смыкает лоб с чужим и режет густой воздух измученным криком. рука не выдерживает, отрывается от хэнка и киса обессилено жмет на курок. раздается выстрел — отдача сбивает с ног и толкает в сторону. пуля летит в пол и рикошетит прямо в душу. по швам начинает расходиться держащаяся на говне и палках менталка, кое-как слепленные защитные стены дают трещину и обваливается, рушится тот фасад, который киса упорно строил несколько лет. кислов скалится и рвет обветренные губы, стучит зубами и подошвами дряхлых кед. черная весна гниет под ногами вместе с останками кисиного рассудка. кислов в бреду клянется, что уже готов всадить пулю в собственный лоб, одним нажатием вышибить мозги и заодно все мысли и заебы, лишь бы на долю секунды почувствовать спокойствие. клянется, не зная кому — хэнку, маме, резко появившемуся папаше или самому себе. он орет, стонет, шепчет, а может проговаривает это как молитву в голове по кругу. киса не понимает. он уже не понимает — происходит ли это по-настоящему или это просто очередной дурной сон на отходах, и он скоро проснется в холодном поту, окруженный четырьмя стенами своей душной комнаты. кислов хочет верить, что это всего лишь сон. черная весна, пистолеты имперских времен, пошлые дуэли — сука, хоть бы это оказалось на объебанную голову выдумкой. какой же, сука, пиздец. кислов хватается за волосы, падает на колени, трогает грязный пол в надежде зацепиться за какой-нибудь кусочек реальности и понимания, что он еще не сошёл с ума. киса скулит как побитая собака, сопли и слезы мешаются на лице. ему так хочется позвать маму на помощь, почувствовать ее теплые руки и убаюкивающий голос. мама, прости меня, пожалуйста, прости. мама, я стараюсь быть лучше, мама, я изо всех сил стараюсь. мама, прости меня за наркотики, я пытался бросить, я правда, блять, пытался. мама, это я, ваня, я все еще здесь, маленький и напуганный ваня, твой сын. мама, мне так страшно. я так, блять, виноват, мама. ване хочется почувствовать мамины теплые руки, но вместо этого он оказывается в объятиях бори, таких скованных и неудобных, но всё-таки нежных и искренних. поначалу он пытается вырваться, мол, нахуя мне твоя ебучая жалость, а, ментеныш сраный? ваня дергается, впивается ногтями в бледную веснушчатую кожу, бьет по бориным рукам и трясет ногами. хенкин лишь сильнее прижимает его к себе, шепчет что-то типа «вань, ваня, все хорошо будет, хорошо, все в порядке» и криво гладит по плечу. и ваня сдается снова. падает на борино плечо, вцепляется за его спину, мажет соплями по куртке и хрипло плачет, оказавшись где-то между подмышкой и ключицами.