По замкнутому кругу

Элли пьет. Упорно, через тошноту и ненавистный привкус чистого спирта во рту и в носоглотке. Она безмолвно смотрит перед собой, напиваясь до отключки, чувствуя как её попускает чутка, и слезы медленно стекают по щекам, пока тот же пустой взгляд не то здесь — направленный на спящего мужчину, не то там — перед окровавленным месивом, пока она в истерике продолжает рубить этой твари череп. Пережить. Ей просто нужно это пережить. Девочка прикрывает глаза, чувствуя ещё несколько горячих крупных капель, что смаргивает сразу же. Ей всего-то нужно это пережить и отпустить… Элли нашла эти две бутылки в пятом, по счету, заброшенном доме очередного, но благо далекого, мини-городка от того самого проклятого места. Одну бутылку свято не трогает; обеззараживая ей лишь себе руки и чутка рану Джоэла, когда приходит время перевязок. А эту же она позорно запрятала, чтобы каждую ночь, пока он отрубается, напиваться, по чуть-чуть — в этом она благодарит свой подростковый организм — много и не нужно, чтобы мозг задремал и стал жижей. Её, до сих пор не щадя, раздирают эти два ужасных, берущих за душу и холодящих кровь, события, тесно переплетенные: поганые каннибалы во главе с тем ублюдком и смертельная угроза жизни того, кто сейчас в отрубе спит в стороне на матрасах, заботливо прикрытый каким-то тряпьем и своей курткой. Она не понимает, что больше из этого её приводит с холодный ужас и тремор захватывает всё тело, заставляя вновь и вновь прикладывается к дрянному горлышку горького напитка. Элли давит тихий скулеж в рукаве, зажимая кусок куртки в зубах, слюнявя его и дыша через раз. Ей бы в пору разораться, обвинить во всем этого седого чёрта, пнуть со всей силы хрен пойми какими силами собранную малую провизию, сбежать так далеко, как только может, и раздирать горло отчаянным криком, собирая вокруг себя стаи щелкунов. Но она лишь зажмуривается, сжимаясь в комок. Эта тварь, что посмел её лапать, душить… хотел… Она вскидывает голову, невидящим от пелены слез взглядом уставившись перед собой, но будто смотрит фильм, где она безвольная кукла в руках монстра. Настоящего монстра. А она так отчаянно звала, она умоляла, она так боялась в эти секунды, так боролась за жизнь, и такая в ней была злость и ненависть... Никто! Никто не смеет к ней прикасаться! Эта с ума сводящая тогда мысль, горящая диким пламенем, гасится мгновенно, когда он рядом. Её Джоэл. Вымотанный сам, полностью ослабший, ещё с той же раной и возможно разошедшимися хреновыми швами, но успокаивающей её, обнимающий. Наконец-то. Он пришел, он нашел её. Будучи сам одной ногой в коматозе. Но он вновь защитил её. Господи, как же она боялась, за себя, за него. За то, что придется вновь терять. Воспоминания кидают в былое — в тот дом, в начало, когда он просил её уйти. Сволочь! Эгоистичная упрямая сволочь! Она и так уже теряла, она не... защитила. Но он — другое дело, он стал тем, как бы не отрицала, наиграно нацепляя маску безразличия и похуизма, самым важным, нужным, необходимым… родным. Она хер бы его там оставила. Хотя, проще было сдохнуть там же, от страха и беспомощности. Но как всегда она шла до конца, и результат… Элли смотрит едва расфокусировано на своего спутника, губы девушки кривятся ни то от боли, ни то от вымученной полуулыбки. Живой. И ты будешь жить, сволочь! Ты еще обещал мне спеть, когда я спасу этот хренов мир! Хотя ей уже кажется, что этот прогнивший мир того и не стоит. С тем, что она теперь видела, пережила, чему стала свидетельницей — проще в топку и просто сбежать, уйти в сторону по касательной, схорониться в кой-то веки. Да проще вернуться к тому же Томми вместе с Джоэлом, отстроить для себя, где-то отдельно, домик и жить. Просто жить. К черту проклятый мир. Ведь природа всегда знает лучше, как поступить. Элли выдыхает полностью. Стараясь задержать это ощущение вакуума в легких, до боли, до тихо надтреснутого кашля после. Но ей это необходимо. И снова прикладывается к горлышку, обессилено прокручивая вновь совой новорожденный ад. Забудь, забудь, забудь! Она сжимает руки в кулаки, кристально осознавая, что ещё раз такого не переживет. Не вытянет. Не сможет бессильно наблюдать, как он умирает, на сможет справиться со страхом и одиночеством, не сможет противостоять другим отморозкам и выродкам. Даже заражённые ей не кажутся такими тварями, как те люди. Это — что там — просто уже моторика и грибок, те же — осознанные, жившие когда-то в нормально мире — ублюдки. Она хочет как раньше — в школе, прийти позднее всех, ночью, в раздевалку и принять, пусть и короткий, но нормальный душ. Свернуться в клубочек на полу душевой, врубить насколько можно горячую воду и смыть с себя всё это. Всю копоть, грязь, пот, чужие сальные касания, кровь Джоэла, споры от заражённых, свою вину… всё! Элли всхлипывает, пряча лицо в сложенные на коленях руки, сжимаясь максимально, пытаясь поглотить саму себя. Она всё вечно делает не так. Она подвергает тех, кто о ней заботится смертельному риску, она никчемная и слабая — даром что иммунная, она не может защитить и отстоять тех, кто ей так дорог. Жгучие слезы и боль вины душат похлеще положенного, но она и не сопротивляется, отдаваясь этому чувству, наказывая себя. Потому что должна была справляться лучше, заботиться, тоже оберегать, а не строить из себя горделивую дуру! Девушка отдается этому всепоглощающему чувству вины и страху, беззвучно содрогаясь, кусая губы до кровавых ранок, царапая собственные запястья, никак не справляясь с волной обезоруживающего страха и вины. — Детка? — пробивается таким хриплым, но безумно знакомым голосом в её вакуум, и Элли резко поднимает заплаканное лицо, с диким перепугом смотря — не галлюцинация ли снова. Ей просто порой мерещится или хочется, чтобы было так. В этот раз правда. И Джоэл, приподнявшись на локтях, обеспокоенно, насколько может в таком паскудном состоянии, смотрит на неё, нахмуриваясь. — Прости, разбудила? — тупо спрашивает девушка, стараясь придать лицу спокойное выражение. Но мужчина её будто и не слышит, вглядываясь в глаза, сдвигая брови, явно чему-то недовольный. — Что тебя беспокоит? — говорит он после недолгой, но явно затянувшейся паузы. — Я… — она осекается, морщится и мотает головой, натягивая на лицо до боли повседневную беззаботную мимику подростка похуиста. — В норме. Нормально всё. Не бери в голову. И отворачивается, надеясь, что прокатит и в этот раз. Но мужчина лишь шумно протяжно выдыхает, продолжая едва строго и одновременно обеспокоенно на неё смотреть. Не прокатывает. Не с Джоэлом. Ведь и он так делает — его похуизм, как оказывается, тоже наигранный и нацепленный, чтобы не задели всё ещё нечто живое внутри. Но это возможно единственно святое для Элли, что она не посмеет никогда тронуть и ранить. Не его настоящего. — Иди ко мне, — он говорит это настолько просто, проигрышно для себя — а-ля для такого брутала хладнокровного, — давая ей выбор… Вновь. Что Элли не выдерживает. Маска трескается и она, всхлипнув, подрывается к нему, в два шага преодолевая расстояние, по пути скидывая куртку, чтобы поле ей накрыться, и кидается к нему, забираясь на матрац и сразу же обнимая крепко за шею, но стараясь предусмотрительно не прижиматься к торсу. Не до конца рана зажила. А ей это пиздец как важно. — Всё хорошо, детка. — Джоэл обнимет её одной рукой, осторожно, дабы не спугнуть, но она давно не из пугливых. — Нихуя не хорошо, — Элли утыкается ему в шею, дышит шумно, каждый раз вдыхая его запах и стараясь только этим успокоиться. Прикрывает глаза, позволяя впервые дрожи пройтись по телу так, чтобы он это ощутил. — Мне кажется я переживаю это в сотый раз. По гребаному замкнутому кругу — раз за разом в одном аду. Теряю… Я всех теряю. Тебя теряю и оказываюсь…там. Зову… но никто не приходит. Тебя нет. Элли жмурится. Сжимает руки в кулаки и прерывисто быстро шепчет, клянясь себе, что произносит эту фразу в первый и в последний раз: — Если ты хотя бы ещё раз посмеешь меня оставить и попробовать сдохнуть, то клянусь, я блядь и на том свете тебя достану! Верну и тогда, Джоэл, обещаю, я устрою тебе здесь такой пиздец, при котором даже кордицепс покажется сущей забавой, понял?! Она говорит порывисто, запаленно, со всей злостью, касаясь горячим дыханием его шеи, но вовсе не боясь этих слов и своих глупых подростковых вывертов. Жмурится в конце, вжимаясь максимально крепко, насколько вообще, чёрт возьми, возможно в их положении. Но мужчина не против, он только тихо хмыкает, вновь укладывается на матрас, едва напрягаясь, но тут же притягивает её к себе ближе, смыкая руки на пояснице. — Да. Обещаю, — становится от него тем самым уверением — почти клятвой, что дает ей выдохнуть и почувствовать наконец алкоголь в крови. Её ведет в покой и легкое сонное марево, под горячими объятиями мужчины. Элли расслабляется, неуклюже притягивает на себя куртку, укрывает и его дополнительно своим куском, просовывает руку меж теплоты, осторожно укладывая на его бок, выше к ребрам, чтобы не давить на рану, и прячет лицо у него на груди, вдыхая полной грудью. Завтра она вновь пойдет на охоту, а после, если повезет, попробует сделать более нормальное прожаренное мясо... Накормит, напоит его, вновь перевяжет, и если всё будет хорошо и они переживут следующую ночь, то послезавтра уже выдвинутся в путь дальше. Но сейчас же, с этой ночи, Элли поняла, как ей обойтись без алкоголя и тошнотворных воспоминаний-кошмаров — крепкие же объятья и мерное дыхание заснувшего старого чёрта подтверждают её догадку.