Решения, принимаемые умом и сердцем

      – Ну и ну, Фукудзава-доно, что-то Вы сами на себя не похожи. Неужто случилось что?

* * *

      Они знают друг друга непозволительно досконально, и всё равно разыгрывают этот глупый театр двух актёров. Фукудзава начинает представление, звонит на заученный номер и ждёт ровно один гудок, потому что трубку снимают подозрительно быстро, словно только этого и ждали.       – Здравствуй, Мори.       Вот так просто, без такого уже надоевшего формального "Добрый вечер, Мори-сенсей", без "У Агентства есть предложение к Мафии", без "У меня, как директора Вооруженного Детективного Агентства есть к тебе деловой разговор". Внезапный звонок, как будто бы между прочим, словно больше нет необходимости быть несамими собой.       – Здравствуй, Юкичи, – беззаботно отвечает Мори, крепко сжимая телефон тонкими пальцами.       С незапамятных времён была у них негласная традиция, никому другому непонятная – чем хуже была ситуация, тем беззаботнее они об этом говорили. Если дело дрянь, пессимистичные речи ему не помогут. Но можно попробовать обмануть себя и друг друга, сделать вид, что контроль не ускользает сквозь пальцы, как горячий светлый песок, что "сегодня" и даже "завтра" ещё будут, что будут в порядке и они сами. Иногда даже получалось.       – Вечер до невозможного прелестный, – Фукудзава смотрит сквозь окно офиса на городские сумерки, ловит глазами отблески уличных фонарей и блики проезжающих автомобилей.       – Не могу не согласиться, – Мори невольно бросает взгляд на расположившийся внизу город.       Огай никогда не был особенно сентиментальным, и уж тем более его вряд ли можно было назвать романтиком. Во всяком случае, он прикладывал максимум усилий, чтобы выглядеть именно таким в глазах подчинённых и коллег из Мафии. Юкичи помнил его другим.       – Ты, случайно, не занят сегодня?       – Совершенно случайно я не занят.       – Хорошо, – Фукудзава, задумавшись, замолкает на миг, кивает едва заметно своим мыслям и продолжает. – Составишь мне компанию для вечерней прогулки?       – Ну и ну, Фукудзава-доно, что-то Вы сами на себя не похожи. Неужто случилось что?

* * *

      Вечер действительно был приятным и тёплым. И пусть, что на любой другой такой же Мори не обратил бы внимания. Сегодня важно было всё. Сегодняшний вечер был важен. Интуиция не первый день навязчивыми набатом твердила, что что-то не так, всё не так, а разум упрямо настаивал, что его, Огая, это не касается. Отчасти это было правдой; когда Фукудзаве понадобилась помощь со спасением членов агентства, он позвонил и прямо сказал об этом. Чуя прибыл на место как раз вовремя, и всё обошлось. Сейчас одним лишь Чуей ситуации было бы не помочь. Да и Мори о помощи не просили. У Фукудзавы издавна была одна привычка, которая бесила Огая до сжимающихся кулаков и дёргающегося глаза – Юкичи никогда не просил помощи для себя.

* * *

      – Расспрашивать бесполезно, знаю, но ты же помнишь, я настойчивый, – хитро улыбнулся Мори, делая глоток горячего зелёного чая.       Фукудзава назначил ему встречу в одном неприметном кафе, находившемся удобно недалеко и от офиса Агентства, и от зданий Мафии. Им хватило пятнадцати минут, чтобы почти одновременно прибыть к указанному месту. Без лишних слов мужчины прошли внутрь, Фукудзава на своё усмотрение сделал заказ, а Мори лишь безмолвно наблюдал. Встреча явно предполагалась дружеской, пусть они к таким и не привыкли; видимо, оттого никто из них и не спешил сбивать с неё поволоку официоза и формальности.       – Завтра я отправляюсь на встречу с Фукучи.       – И ты пришёл, чтобы...?       – Провести вечер со старым другом.       Фукудзава улыбается уголками губ, опустив голову. Взгляд Мори постепенно меняется от удивления к пониманию. Едва читаемое напряжение сменяется спокойствием на его лице, и вскоре переходит к безразличию. Любой другой человек сказал бы, что Мори было плевать на услышанные слова, но Фукудзава с одного мимолётного взгляда заметил, как потускнели его глаза, а пальцы чуть сильнее сжали маленькую светлую чашку.       – Второй раз за вечер твои слова застают меня врасплох. Это дурной знак.       – Ты преувеличиваешь.       Мори хмурится, считывает малейшие изменения чужой мимики, но Фукудзава перед ним расслабленный и спокойный, словно у него всё в порядке, словно у Агентства в принципе всё в порядке, а их судьба и жизнь самого Юкичи не висит на волоске.       – Что ж, – Мори кладёт руки на стол, складывает ладони в замок и опускает на них голову, – какие планы на этот вечер, старый друг?

* * *

      Фукудзаву учили правильные решения принимать умом, а не сердцем, и он всегда видел в этом колоссальный смысл. До того момента, пока в его жизни не появилась непозволительно нелогичная временами катастрофа по имени Огай Мори. С ним заученные правила не действовали, привычные устои, неспособные к изменению, трещали по швам и, казалось, всё мировоззрение переворачивало с ног на голову, когда Мори вихрем проносился где-то рядом. Он казался живым воплощением хаоса, ходячим противоречием, олицетворением непостоянства, и сначала Фукудзава впал в тихий ужас, увидев, с кем придётся работать; со всей сумбурностью, присущей Мори, разум едва ли был хорошим инструментом для принятия решений. Но как тогда быть? Неужто сердцем руководствоваться? В этом варианте Фукудзава сомневался ещё больше – с его работой, с их работой остаться в живых мог позволить только холодный расчёт. Но ведь сердцу не прикажешь, так люди говорят? Фукудзава не приказывал. Ни тогда, когда прогонял засидевшегося за работой Мори, наконец, немного поспать. Ни когда ругал его за чрезмерное курение, хотя оба понимали, что мечника это не касается. Ни когда заботливо укрывал продрогшие плечи своей накидкой и негромко отчитывал его, точно непослушного ребёнка, под ласковым мягким взглядом. Ни когда целовал целомудренно в лоб, переполняемый эмоциями, стоило им едва живыми выбраться из очередной передряги. Все эти решения были приняты сердцем. Они были правильными. Когда Фукудзава уходил, насовсем, оставив позади Мори, его грандиозные планы и те несбыточные мечты, о которых даже не знал, он руководствовался разумом. Он принял правильное решение, о котором не жалел. Предпочитал не жалеть.

/ / /

      Юкичи неспешно шагал рядом с Мори по вечерней алее, думал и не мог вспомнить, действительно ли это всё у них было где-то там, в прошлой жизни, а, может, почудилось?       – Если просто хотели меня увидеть, Фукудзава-доно, могли так и сказать.       Мори замечает его молчаливость, безошибочно считывает скрытую за ней нерешительность и первым начинает разговор. В своём, конечно же, стиле.       – Перестань.       – А что? Скажете, я неправ?       – Скажу, что элементарные вещи не обязательно произносить вслух.       – Тогда в чём смысл?       – Мы ведём разговор ни о чём.       – Так давай поговорим о чём-то. Ну же, Юкичи, это была твоя идея, так хотя бы поддайся на мои попытки тебя разговорить.       Огай вздыхает, поймав на себе скептический, слегка неуверенный взгляд.       – Я никогда не был любителем долгих пустых бесед. Ничего не поменялось.       – Всё поменялось, – безрадостно ответил Мори, и тут же осёкся. Фукудзава нахмурился. Одной неосторожной фразой Огай мог свернуть их диалог к неминуемой ссоре, если это могло бы назваться ссорой, конечно.       – Всё поменялось, – повторил он мягче, глядя в серые глаза. – Но только не ты, Юкичи. Не меняйся никогда.       Отчаянная попытка удержать диалог от грандиозного провала едва ли не привела к провалу и самого Мори, и всё его бутафорское безразличие. Он мысленно ругал себя за не весть откуда взявшуюся сентиментальность, ожидая ответа.       – Перемены – это не по моей части, ты же знаешь. Так что будь уверен.       – Ну вот и отлично, – Мори вернул прежнюю маску беззаботности. – И всё же молчать скучно. Как насчёт вспомнить старое-доброе прошлое?       – "Доброе"?, – переспросил Юкичи, нахмурившись снова.       – Не делай такое лицо. Готов поспорить, я смогу припомнить парочку хороших моментов.       – Можешь попробовать.

* * *

      – А как милая Элис-чан тебя на дух не переносила, помнишь? Вот забава была, – рассмеялся Мори, опираясь на кованые перила мостика.       – Забава, а как же, – недовольно фыркнул Фукудзава. – И ты просто наблюдал за этим безобразием со стороны.       – Ох, не просто наблюдал, нет. Я, вообще-то, подбадривал её.       – Её. Когда она пыталась проткнуть меня гигантским шприцом.       – Прелесть, не правда ли?       – Я всегда ненавидел твою способность.       – Будь Элис сейчас здесь, она бы сказала, что это взаимно, и обязательно бы обиделась.       – Она лишь способность, она не может обижаться.       – Хочешь проверить?       – О, избавь меня от этого.       Они сами не заметили, как пришли к этому парку. Раньше, давным-давно, Мори любыми уговорами пытался вытащить Фукудзаву сюда на прогулку. Случалось это не часто, как выдавался свободный вечер, и Юкичи правда не понимал чужого рвения, но молча шёл следом за Мори, слушая пустую болтовню обо всём на свете. Со временем Фукудзава свыкся с такой особенностью их совместного времяпровождения, и ему даже нравилось, хотя он никогда не признавался в этом. Умиротворённая атмосфера пустынных улиц, густые кроны деревьев над головой, и изящный кованый мост через неглубокий пруд, который больше служил украшением, нежели был необходимостью.       Вспоминая совместное прошлое, перекидываясь случайными фразами, сейчас они пришли именно сюда, и Мори даже не был удивлён, ровно как и Фукудзава. Этот парк и пруд в особенности был для них особенным местом. Их местом.

/ / /

      То был вечер накануне ухода Фукудзавы, тогда ещё никто из них об этом не знал. Дела шли легко, и Мори был в приподнятом настроении весь день, донимал Фукудзаву глупыми шутками, а тот даже не злился. Всё было словно специально подстроено; как будто сама Вселенная над ними издевалась. Кажется, это называется "затишье перед бурей". И по сей день, сидя в одиноко-пустом кабинете поздно вечером, выкуривая уже не первую сигарету, Мори думал – мог ли он тогда эту бурю предвидеть? А если бы знал наперёд, как бы поступил? Может, всё-таки, набрался бы смелости (а, может, наглости?) и признался?       В тот вечер Огай ставил себе конкретную цель – признаться, наконец, Фукудзаве, что их взаимоотношения для него давно вышли за рамки деловых (а то и вовсе никогда в эти рамки не вписывались). "Скажу, и пусть делает с этим признанием, что хочет, – думал себе Мори. – Не одному же мне страдать". Но в последний момент он передумал – вечер был спокойным и тихим, над головами едва слышно шелестела листва, где-то совсем далеко было слышно отголоски последних дневных цикад. Закатное солнце золотыми бликами отражалось в серых глазах Фукудзавы, заставляло щуриться, и в уголках глаз возникали тогда ещё едва заметные неглубокие морщинки. Юкичи, видимо проникнувшись моментом, был намного разговорчивее обычного, обсуждал с Мори их рабочий быт, а потом и вовсе заговорил о будущем. Неясном, расплывчатом, о желании основать детективное агентство и ещё много о чём. Мори слушал, не перебивая, и думал лишь об одном – он не хочет портить такой волшебный момент своим глупым признанием. Это подождёт до завтра. "Завтра" наступило для каждого из них порознь; о признании он больше не думал.

/ / /

      Мори окутывает странным ощущением, словно всё повторяется. Вот тихий красивый вечер, старый пруд, и Фукудзава рядом. Они вспоминают о прошлом, только о будущем уже не говорят. Лёгкие будто немеют и неспособны больше наполняться кислородом. Вот-вот должно что-то случиться, но они по-глупому настойчиво делают вид, что это не так, под рёбрами оседает не к месту назойливая тревога, а в голове гудит мысль, что сейчас, возможно, лучшее время произнести слова, которые должны были быть сказаны в другой, далёкий вечер.       – Интересно, всё же, почему мы пришли именно сюда?       В глазах Фукудзавы давно не отражается закат; скоро полночь.       – Потому что это конец, – серьёзно отвечает Мори, ощущая острую необходимость всё же об этом заговорить.       – О чём ты?       – Перестань, Юкичи, хватит ломать комедию. Мы оба знаем, почему ты сейчас здесь.       – Потому что я пришёл попрощаться.       – Именно.       Первый правдивый ответ за вечер заставляет наконец выдохнуть. Фукудзава говорит легко и спокойно, словно только этого момента и ждал, а Мори с каждым его словом чувствует облегчение.       – Ни за что не поверю, что ты решил вот так вот легко сдаться.       – Конечно нет. Но сто́ит трезво оценивать свои шансы, и они невелики.       – И ты всё ещё не намерен просить помощи.       – Это моё личное дело, и ни тебя, ни Мафии оно не касается.       Выходит резче, чем должно быть, и Фукудзава, осёкшись, хочет объясниться, но Мори лишь отрицательно мотает головой, точно читая его мысли.       Вечер больше не кажется таким приятным. С запада приходит холодный ветер, намереваясь прогнать прочь задержавшихся прохожих.       – Мне известно немного об этом Фукучи. Вопреки ожиданиям, самурайской честью он не отличается.       – Я знаю.       Фукудзава не видел необходимости уточнять, что ему известно об этом человеке больше, чем Мори может догадываться.       – Всё равно, что сражаться со мной, если бы я владел катаной.       – Нисколько. Его способность не такая отвратная.       Тихий смешок служит ему ответом. Мори не упоминает снова об Элис; это больше не кажется уместным.       Они оба знают, что могут простоять здесь хоть до рассвета. Огай найдёт миллион тем для разговора, Юкичи – миллион и один повод не согласиться с чем угодно, что скажет его собеседник. Но лишнего времени у них остаётся совсем мало.       – Мне пора идти. Прощай, Ринтаро, – Фукудзава уходит первый, прощается не глядя, и не ждёт ответа.       – До скорой встречи, Юкичи.       Мори не знает, зачем говорит это, если они оба понимают – новой встрече не суждено случиться.

* * *

      Когда Дазай ушёл из Мафии, Чуя открыл бутылку своего лучшего коллекционного вина, отпраздновать. Мори знал об этом, ровно как и бо́льшая половина Мафии, что в тот вечер слышала нетрезвую ругань и крики Накахары. Коё как могла пыталась утихомирить Чую, перебирала всё от уговоров до приказов взять себя в руки, и только ближе к рассвету Чуя затих.       Сейчас, вернувшись в свой тёмный пустой кабинет, Огай пытался решить, чем отпразднует сегодняшний вечер. Уже завтра надоедливый Директор Детективного Агентства исчезнет навсегда и больше не будет мешать его планам. Само Агентство (или то, что от него осталось) без Фукудзавы долго не протянет, и станет на ещё одну занозу меньше. Ну разве не праздник? Отчего же тогда настроение не праздничное? И это чувство дурацкое, словно что-то не так.       Он ведь всё для себя решил; они вдвоём решили. Главы двух враждующих организаций, выбравшие свой путь давным-давно, никогда в этом выборе не сомневавшиеся. Так что поменялось сейчас? В чём разница между сегодняшним днём и тем недалёким прошлым Каннибализма, когда они пытались друг друга убить? Тяжёлые времена требовали соответствующих решений, ради города и Мафии Мори готов был такое решение принять. И принял его, лишь Нацумэ-сенсей в последний момент всё испортил исправил.       Тогда какого чёрта Огай продолжал неугомонно расхаживать туда-сюда по кабинету, утопая в хмурых сумбурных мыслях, а не в бокале дорогого вина, празднуя очередную победу? С какой радости он вообще согласился на это странное предложение Директора о встрече? Почему подыграл ему? И почему сейчас чувствовал себя, словно его обвели вокруг пальца?       Мысли продолжали клубиться в голове, цепляясь друг за друга, как моток ниток. В глазах начинало двоиться от собственного беспрерывного мельтешения, и Мори, наконец, остановился, пытаясь вспомнить, где же припрятал бутылку вина для "памятного события".       Бордовая жидкость с тихим плеском полилась в бокал, медленно сползая по стеклянным стенкам. Мори опустошил его в несколько глотков, наливая снова. Перед глазами снова возникли фрагменты сегодняшнего вечера, и Мори, тихо выругавшись себе под нос, отставил наполненный бокал в сторону.

* * *

      Боль длилась лишь мгновение, стоило обжигающе холодному лезвию пронзить тело. Фукудзава упал, закрывая глаза, и его тут же захлестнули воспоминания. Так вот, оказывается, как выглядит промелькнувшая перед глазами жизнь.       Просматривая её, словно кадры старой киноплёнки, Фукудзава мог сказать, что своей жизнью был доволен. Во всяком случае, теми моментами, что возникали перед глазами. Вот он знакомится с Рампо, этим чудаковатым мальчишкой, и ещё не догадывается, как тот изменит его жизнь. Вот Рампо, не прилагая особо усилий, раскрывает дело. И ведь даже не думает побеспокоиться о своей безопасности, негодник. За это потом получает пощёчину от Фукудзавы, а сам Юкичи ещё долго размышляет, правильно ли поступил.       Кажется, словно невидимая рука перематывает киноленту вперёд, и вот перед глазами уже Вооружённое Детективное Агентство, в полном составе, трудятся над каким-то делом. Должны были трудиться, во всяком случае. Фукудзава вспомнил этот день – он застал подчинённых врасплох. Дазай снова был под какой-то дрянью, вытанцовывая на рабочем столе зажигательную импровизацию. Аккомпанементом ему служила ругань взбешённого Куникиды, который из-за горе-напарника никак не мог закончить отчёты. Ацуши от его криков вжимался в кресло; Фукудзаве на мгновение показалось, что парень испуганно прижимал к голове светлые тигриные уши. По выражению лица Кёки, стоявшей рядом, было понятно, что её происходящее не смущало нисколько. Со стороны за представлением наблюдали Рампо и Йосано, потягивая конфеты из одной пачки. Кенджи одобрительно хлопал в ладоши, подбадривая Дазая, и это бесило Куникиду ещё больше. И только Наоми и Джуничиро были больше заинтересованы друг другом, нежели чем-либо происходящим вокруг. "Хорошо бы, чтоб всё закончилось именно этим воспоминанием", – только успел подумать Фукудзава, как произошло что-то странное. Агентство перед глазами взялось рябью, как испорченная водой фотография, затянулось чёрным и вмиг исчезло. В окружившей его пустой тишине Фукудзава услышал голос.       – Фукудзава-доно, Вы такой зануда.       Юкичи обернулся и с удивлением обнаружил себя, младше. Мори тоже, казалось, сбросил несколько лет и выглядел сейчас так странно и забыто.       – Это просто Вы слишком эксцентричны, – негодующе ответил доктору молодой Юкичи, складывая руки на груди. Фукудзава нынешний с интересом наблюдал за развернувшейся перед глазами картиной. Он уже не помнил, что было дальше.       – Нет, ну ты видела, Элис-чан, каков наглец! Я буду жаловаться на Вас наставнику Нацумэ.       Элис удручённо фыркнула одновременно с Фукудзавой из воспоминания. За ним повторил настоящий Юкичи.       О боги. Конечно же, даже здесь нельзя было обойтись без этой дрянной способности Огая. И по сей день, размышляя, Фукудзава так и не мог себе честно ответить, что же его в ней так раздражало. Быть может, виной всему была та часть характера Мори, которую сам доктор старался не афишировать.       Наваждение растворяется, а на его месте возникает множество новых. Голос Мори и его собственный из воспоминаний звучат отовсюду и должны бы слиться в один неразборчивый гул, но Фукудзава с убийственной точностью различает каждое произнесённое слово, от чего начинает болеть голова.       – Фукудзава-доно? Вы меня слышите? Эй, не закрывайте глаза!       Фукудзава пошатнулся – показалось, что чья-то тёплая рука несильно сжала плечо. Он развернулся и увидел себя раненого, где-то в далёком прошлом. Кажется, тогда самоуверенность Мори сыграла с ними обоими злую шутку: Огай не учёл возможную снайперскую засаду, за что чуть не схватил пулю, а Фукудзава молниеносно среагировал, оттолкнув его с линии огня. В итоге, подстреленным оказался Юкичи. Он мало что помнил с того момента, но сейчас наблюдал за собственными воспоминаниями со стороны, замечая каждую деталь. Вот Мори с запоздалым осознанием поднимается с пола, уже понимая, что что-то не так. Фукудзава сидит, привалившись к стенке, пытается отдышаться и зажимает рукой простреленный бок. Вот Мори в два широких шага добирается к нему, пытается дозваться, но тот не отзывается.       – Не вздумай умереть здесь, Юкичи.       Он правда тогда назвал его по имени? Фукудзаве стало досадно – такие поистине особенные моменты происходили непозволительно редко, и один из них он умудрился пропустить, будучи на грани смерти. Зато вдруг вспомнил сейчас, когда умирает наверняка. В груди под рёбрами заныло тоскливое нечто, вынуждая протянуть руку вперёд и попытаться выхватить лоскут воспоминания – хотя бы тепло чужих нервно подрагивающих рук. Но стоило только это сделать – очередное воспоминание рассеялось туманом, не оставив надежды на угасающее призрачное тепло. Фукудзава моргнул, потом ещё раз и сделал шаг в темноту. Темнота мгновенно подстроилась изящной каменной дорожкой, что вела к кованому мосту над старым неглубоким прудом.       Он знал это место; лучше, чем какое-либо другое. Он был здесь вчера. Они были здесь вчера. И задолго до этого тоже. Фукудзаве казалось, что он ходит по спирали своих воспоминаний, переплетённой со временем и пространством, пронизанной прошлым, и всё это было так странно, и он не мог отличить реальность от игр собственного разума. Но там впереди его ждал тёмный худощавый силуэт, Юкичи чувствовал быстротечность времени и понимал, что этого самого времени у него осталось немного – ноги становились ватными и совсем не хотели передвигаться, дыхание было прерывистым и тяжёлым. Но этот единственный разговор он обязан довести до конца. Хотя бы в этот раз.       – Луна сегодня красивая, – шёпот Мори звучит надрывно и отчаянно, так, словно лишь эти слова способны спасти его самого, Фукудзаву, и весь чёртов мир в придачу.       – Настолько, что умереть можно, – едва слышно отвечает Юкичи, ожидая, когда Мори, наконец, взглянет ему в глаза. И он поворачивается, глядит неверяще, а Фукудзава видит в его глазах небо такой красоты, какой не видел в жизни.       Это явно было не воспоминание; Фукудзава отчётливо помнил, что тогда ни один из них не решился сказать главного. Но что же сейчас происходило? Он умирал, потерял слишком много крови, и разум совсем помутился? Или уже всё кончено, он давно мёртв и попал в... ад? Рай? Это ещё предстояло выяснить.       – Почему ты не сказал раньше?       Юкичи решает добраться до всей правды. Это его сознание играет с ним злую шутку, он в праве делать, что захочет. Сейчас он хочет говорить. Хотя бы здесь, хотя бы напоследок наверстать упущенное.       – Тогда это было не кстати. И ты это знаешь.       – Знаю, – легко соглашается Фукудзава, словно не он сам задал вопрос предложение назад.       – Снова растягиваете время бессмысленными разговорами, Фукудзава-доно?       – Нет, просто... – он вздохнул, собираясь с мыслями. Мори терпеливо ждал. – Всё закончилось так странно. Все эти годы я молчал так о многом, что можно было сказать, нужно. Сотни нужных слов, подходящих и не очень, но какая к чёрту разница? Казалось, ещё вчера нам было, о чём поговорить, а сейчас я стою в онемении как последний идиот и не могу связать двух слов.       – А Вы говорите несвязно. Обещаю, я пойму. Как и всегда.       Фукудзава взглянул на него с надеждой. Он не знал, кого пытается обмануть: призрак Мори в собственном истощённом разуме, себя самого, считывая наперёд каждую свою мысль или ещё не весть знает кого.       – Я всегда дорожил каждым воспоминанием, связанным с нашим прошлым. С тобой. Я старался запечатлеть в памяти каждую минуту с тех времён. Каждое слово, произнесённое и нет. Это было хорошее время. Вся наша жизнь, как бы там ни было, была хорошим временем. Спасибо, что разделил его со мной.       – Всегда пожалуйста, Фукудзава-доно. А теперь, боюсь, Вам пора.       Последнее, что заполнил Юкичи – печаль. Теперь умирать было действительно печально; хотелось ещё хоть раз услышать те самые слова в действительности. Но времени не осталось, кислорода в лёгких, кажется, тоже, и Фукудзава обессиленно закрыл глаза, проваливаясь в пустоту.

* * *

      – От Вас одни проблемы, Фукудзава-доно.       Фукудзава нахмурился, предпринял попытку открыть глаза, но тщетно.       – Спящая красавица из Вас никудышная – я вижу, что Вы очнулись.       Голос Мори звучал где-то совсем близко над головой, на фоне доносился противный монотонный писк медицинского оборудования. От малейшего вздоха всё тело пронизывало острой болью. Открывать глаза больше не хотелось; хотелось понять, что же всё-таки происходит.       – Я умер? – слабо отозвался Фукудзава, изо всех сил стараясь перебороть подступивший кашель. Голос хрипел, и говорить было практически невозможно.       – И попали в ад, потому что до ангела я явно не дотягиваю, – весело согласился Мори; Фукудзава слышал по голосу – он улыбается. Но происходящее совсем не напоминало ад.       – Ну ладно-ладно, шучу. Конечно же Вы не умерли, хотя очень пытались.       Юкичи с усилием открыл глаза. Мори сидел на краю койки, не сводя с него пристального взгляда. Пазл в голове начинал потихоньку складываться.       – Я же... Я же говорил... Это не дело Мафии, это...       – А я действовал не от имени мафии. Я пришёл, как старый друг.       – Я не просил помощи.       – Я знаю.       Проморгавшись и привыкнув, наконец, к освещению, Фукудзава наконец смог разглядеть сидевшего перед собой человека: нервно постукивающие по коленке пальцы, измятая одежда, совершенно усталый вид. Под глазами темнели синяки от недосыпа, на лице виднелось несколько ссадин разного размера. Одна, особо глубокая, разрезала кожу под правым глазом, лишь чудом его не задев. "Сражался", – только успел подумать Фукудзава, когда Мори заговорил.       – Прекращай думать, Юкичи, тебе нужен покой.       – Нет, мне нужно... мне нужно поговорить с тобой. О многом.       – Это подождёт.       Огай аккуратно поднялся, бросив напоследок короткий взгляд на собеседника, и направился к двери.       – Мори? – тихо позвал Фукудзава, стоило Огаю коснуться дверной ручки.       – Да? – обернулся он, оперевшись спиной дверь.       – Спасибо.       – Всегда пожалуйста, Фукудзава-доно, всегда пожалуйста.       Когда закрывшаяся за Мори дверь тихонько скрипнула, Фукудзава наконец, выдохнул с облегчением. Перед глазами окончательно прояснилось, боль уже не была такой резкой, а в голове была единственная мысль: у них была ещё минимум одна ночь, чтобы сказать друг другу, что луна сегодня красивая. Этот шанс Фукудзава упускать не собирался.