100 дней

      В какой-то момент даже кофе перестаёт горчить, и даже болтовня по телеку совсем не слышится. Кто-то впадает в депрессию одним редким толчком, а кто-то входит маленькими шажками, почти отчётливо ощущая давящие своды осуждения. Джисон часто был радостным, и можно даже сказать, жизнерадостным, но даже таких солнечных людей поглощала тьма. Чем ярче свет, тем чернее тень. И как бы пафосно это не звучало, для Джисона это подходило лучше всего.       Казалось, что никто не видел его боли, но был Минхо, который пытался спасти, который держал за руку, гладил по плечам, шептал на уши успокаивающие слова. Были Феликс и Хёнджин, которые таскали друга из угла в угол, пытаясь растормошить. Был Чанбин, который пытался накормить и напоить, чтобы вытянуть пару слов. Был Сынмин, которому открыться всегда было проще простого, который сам предлагал помощь, но Хан всегда отказывался. Был Чонин, который только казался отстранённым и безучастным, а на деле ластился и заглядывал в глаза своим кошачьим взглядом, дарил подарки, покупал еду. Также был Чан, который молчал и улыбался — одного его присутствия было достаточно. Тревога отступала, но привычные мысли никуда не уходили из больной головы. И если у многих людей мысли о самоубийстве вызывали тошноту или страх, то для Джисона они лишь стали дополнением к обыденным вещам.       — Джисон-а, порежь капусту! — голос Хёнджина сонный, да и сам он выглядел помятым после тех жалких пяти часов, что им отвели на ночь, чтобы отоспаться.       — Почему я? — возмутился было Хан, но сам не заметил, как взял в руки нож, начиная методично шинковать лист салата.       «Надо порезать половину, чтобы сделать кимчи этому сонному оболтусу» — пронеслось в мыслях, а после череда бессвязных идей сменяла одна другую, выстраивая подобие планов на день. «Может попробовать прибраться в гостиной, думаю, всем нам будет легче в чистоте. У второго общежития никогда не было с этим проблем». Нож методично отбивал по доске ритм, а лезвие опасно блеснуло в солнечном свете из-под занавесок. «А если вскрыться этим ножом, какой штраф придёт нашему агентству? А придёт ли вообще?» — эта мысль, как само собой разумеющееся проскользнула в воспалённом мозгу, но не было в этом нездорового интереса. Лишь сплошное безразличие. Именно это начало напрягать остальных, когда искры в глазах становились слишком наигранными, словно Хан специально чиркал зажигалкой в нужный момент и включал эмоцию счастья.       Все замечали. Но все молчали. Минхо лишь трепал по волосам и клал широкую ладонь на его угловатую коленку. Феликс наваливался с объятиями. Но отвечать даже на такие привычные прикосновения становилось пыткой, поэтому вскоре Джисон начал уворачиваться от любых телесных контактов.       Тогда это действительно начало пугать всех.

***

      В один из выходных дней никого, точно никого не должно было быть в общежитии. Самый чудесный день, чтобы пострадать тихо в подушку, помучить свою истерзанную душу, поныть о несправедливости мира, изрезать все бёдра до кровавых пятен. Потому что там не видно. Это Хан понял за последние несколько месяцев методом проб и ошибок, ведь на других местах замечали почти сразу.       Он прокрался на кухню, на всякий случай вслушиваясь в оглушающую тишину. Ни звонкого смеха Хёнджина, ни хрипящего баритона Чанбина. Идиллия. Он сел на стул в одних лишь шортах, которые не носил при других по понятным причинам. Нож удобно лёг в руку и желал пройтись по проверенному маршруту внутри бедра. Джисон самозабвенно откинул голову и занёс ладонь, но в коридоре раздался чей-то заспанный голос. Чан. Про него Джисон забыл абсолютно, подумал, что тот снова решил торчать всю ночь на студии.       — Джисон-а, ты проснулся? Давай помогу что-нибудь приготовить, — голос слишком близко к дверному проёму, и последнее, что успел сделать Хан — кинуть нож на столешницу резким рывком. Чан услышал звон металла в оглушающе тихой комнате, увидел запыхавшегося красного Джисона с дрожащими руками, заметил, как проскользил по столу нож, и словно бы прозрел. Он никогда не бежал так быстро, как пробежал эти пару метров, что их разделяли, а Хан улыбнулся, словно всё как всегда.       — Джисон, посмотри сюда, — тон ледяной, жёсткий, но слишком заботливый для того, чтобы быть грубым. Хан нехотя поднял глаза от собственных изрезанных ранее бёдер и проморгался, пытаясь увидеть лицо старшего, который уже сидел на полу перед ним.       — Встань с пола, а то простудишься, — голос хриплый, словно сломанный радиоприёмник с помехами, а в глазах слёзы застыли, как у ледяной статуи. Он не ожидал, что кто-то из мемберов узнает.       — И это говоришь мне ты? Джисон, твою мать, не смей отводить взгляд! — голос Чана редко бывал таким, и это действительно пугало. А Чан старался не опускать взгляд вниз на мышцы чужих бёдер, потому что краем глаза видел розовые ниточки ран. Вроде не свежих, и хоть это дарило лёгкое облегчение.       — Ты мне не отец, хён, — вышло куда агрессивнее, чем Хан пытался изобразить, но извиниться он не мог. Лишь поджал губы, и заломил брови, когда поднял взгляд в чужие глаза. И это было его ошибкой. Взгляд Чана оказался не агрессивным, не холодным, не отчуждённым, а любящим, полным нежности. Тогда Джисон весь сжался и сдался окончательно, собирая остатки воли в кулак, чтобы не разныться.       — Ты прав, но это не значит, что я не могу о тебе заботиться. Ты меня знаешь, я теперь не отстану, — прошептал Чан с какой-то измученной улыбкой, хотя хотелось выть диким волком. Почему он, как лидер, не заметил раньше? Да какой к чёрту лидер! Почему он, как друг, не пресёк это ещё на этапе зарождения?       Чан сидел на полу перед чужими ногами и уже совсем беззастенчиво разглядывал раны на бёдрах, которым, к счастью, было не меньше недели, судя по виду. Джисон же увидел влагу в чужих глазах и сам вдруг начал чувствовать какие-то эмоции, кроме пустоты и отрешения. Слёзы по мягким щекам покатились сами собой, а Чан вскочил на ноги, как испуганный зверёк, и притянул младшего в тесные объятия. Он позволил слезам пропитывать домашнюю мятую футболку, которая была на пару размеров больше. Чан вообще не носил такие вещи, но это был подарок от Хана. А подарки от мемберов он хранил слишком трепетно.       — Чан, прости, я такой дурак, я просто безмозглый, я тварь, — как в бреду шептал Хан, сжимаясь в чужих объятиях, чувствуя вдруг себя таким маленьким и таким нужным.       — Тише, Джисон-а, тише. Я теперь рядом. Ты очень хороший, ты молодец, ты справишься.       Обычно Чана всегда пробивало на слёзы от смеха, когда Джисон был в радиусе нескольких метров. Хан знал, как взбодрить каждого мембера, знал, какую шутку подобрать, даже если она совсем нелепая. И Чан не мог сдержать улыбки, глядя на жизнерадостного младшего, потому что собственные проблемы отходили в сторону. А теперь же Чана пробивало на слёзы от розовых шрамов на белых бёдрах. Он, совсем не соображая, приподнял ткань домашних шортов на чужих ногах, невесомо ведя пальцами по ляжкам. Джисон сверху задохнулся от смеси стыда и смущения.       — Чан-хён, всё в порядке, ты не обязан сейчас сидеть со мной, — произнёс Хан, слегка сбиваясь с ровного ритма, поджимая губы, отводя влажные глаза в сторону.       — Джисон, прости меня. Это моя вина, что я не помог тебе. Я видел, как тебе плохо, но не мог быть ближе, чем мы есть, — тихо произносил Чан, вновь опускаясь на колени, смотря на него вверх печальным взглядом, и вёл пальцами по старым ранкам. Для Хана ощущалось это на удивление приятнее, чем когда он сам случайно касался собственных шрамов.       — Ещё раз такое скажешь, я буду ругаться, — предупредил обиженно Хан и налепил какую-то нелепую улыбку на свои губы, — ты ни в чём не виноват. Это же показатель моей слабости, а не твоей.       Чан хотел ответить что-то умное или хотя бы милое, чтобы показать, что он рядом, чтобы поддержать, дать уверенность в завтрашнем дне, быть опорой. Но он не знал, что говорить, потому что сам предпочитал, чтобы люди молчали в моменты его слабости. Переступив через убеждения, Чан положил щеку на угловатые колени и устремил свой щенячий взгляд вверх. Джисон широко улыбнулся, и это даже не было похоже на наигранные эмоции, потому что он действительно был счастлив, потому что он всегда был счастлив, когда кто-то из мемберов был рядом. Взгляд случайно соскользнул с лица Чана на стол, где от утреннего солнца блеснул нож. Чан проследил за его взглядом и стал мрачным, опасным, задумчивым, и его агрессивная энергия заполонила всю комнату. Злился он точно не на Джисона, им он был скорее обеспокоен. Но на что была направлена его злоба? На обстоятельства, которые сделали из Джисона травмированного ребёнка? Или на самого себя, который позволил любимому человеку испытывать такую боль? Джисон ему как брат, как лучший друг, как что-то большое — что дыхание в лёгких спирало. А он, такой идиот, не смог спасти такого маленького напуганного мальчика!       — Хён, пойдём в студию? У меня идея для песни, — очередной всплеск энергии Джисона смыл все переживания Чана, и его опасный волчий оскал сменился щенячьим непониманием. Он наклонил голову в бок и приподнял брови в лёгком замешательстве.       — В студию? Ты уверен? Давай ты отдохнёшь от работы, — предложил Чан вкрадичиво, медленно, аккуратно, чтобы не спугнуть, чтобы наконец-то помочь.       — Я лучше отдохну от своих мыслей, если мы пойдём на работу сейчас, — он повысил интонацию, и столько стали в его голосе Чан не слышал уже несколько лет. Хан улыбнулся, чтобы сгладить углы от агрессивной интонации, но у него самого неприятный оскадок загорчил на корне языка. А Чан пропустил мимо ушей чужое раздражение, потому что привык и потому что слишком хорошо понимал его.       Они неспеша встали, и Чану пришлось придержать младшего друга за плечи, потому что тот был слишком эмоционально нестабилен и слаб, как физически, так и морально. А Хан чувствовал что-то вроде потребности быть ближе, поэтому прижимался теснее, даже медленно заторможенно ластился, словно сонный котёнок. Чан не знал, что им двигало, когда он подхватил друга под колени одной рукой, и под лопатки другой. Джисон пискнул, и посмотрел удивлённо в чужие тёмные омуты. А потом сам не понял, как начал чувствовать в голове что-то кроме пустоты, страха и вины. Сильное трепетное чувство возникло словно из ниоткуда, когда его крепко держали большие руки, когда он сам ластился ближе, когда рассматривал вроде как до боли привычное, но словно бы новое лицо. Хан понял, что пропал, когда Чан вернул ему нежный взгляд. Точно дружеский, потому что иначе Чан не умел. Потому что Чан любил их как братьев, и Джисон это прекрасно понимал.       В студии они засели плотно и надолго, даже все мемберы уже вернулись в общежитие. Чанбин, не найдя друзей дома, решил навестить их на студии, чтобы помочь, но Хан почему-то был не в духе. И нет, он не был опечален, — он был именно зол.       — Какого хуя ты врываешься посреди записи? — вопил младший, совсем забыв про любые приличия, за что получил лёгкий удар в плечо от Чанбина и тяжёлый взгляд от Чана. Хан тут же стушевался и поджал губы, не зная, стоит ли извиняться или он уже потерял такую возможность. Однако Чанбин отреагировал не удивление спокойно и тихо извинился.       — Вы просто не отвечали на сообщения, я запереживал, — честно признался рэпер, чем вызвал улыбку у Хана. Возможно их друг мог показаться не думающим о своих словах и даже грубым, но это было далеко не так, и за это Хан действительно уважал его. Потому что сам не умел думать перед тем, как говорить.       — У Джисона возникло несколько идей для треков, — слишком оживлённо отозвался Чан из-за компьютера, и взгляд его сиял от гордости, от счастья и от удовольствия после многочасовой работы, — подойди, послушай! Это реально круто.       Подходить даже не пришлось, потому что буквально через секунду почти на всю комнату раздалась лиричная, слегка меланхоличная мелодия, а следом зазвучала ровная читка Джисона. Тот не испытывал такого же восторга, как Чан, но определённо был удовлетворен работой, сидя на диване и глотая кислый энергетик. Пузырьков совсем не осталось, и это было больше похоже на протухший сок, но всё ещё слегка бодрило. Так Хан хоть как-то мог стоять на ногах без сна.       На фоне оживлённо переговаривались старшие, Чанбин чуть ли не вопил от непередаваемых ощущений, а Чан улыбался широко и тепло, кидая взгляды на расслабленного Хана. Тогда в голове Джисона пронеслась мысль о том, что он, всё-таки, рад, потому что его хёны рады. Это действительно было хорошим поводом, чтобы начать снова испытывать хоть что-то.       Чанбин не задержался надолго, а за окном уже входила в свои владения холодная ночь. Не то, чтобы был мороз, было по-весеннему уютно, но намного прохладнее, чем днём. Такое Джисону точно бы не помешало, потому что в голове вместо мозгов орехи, а в ушах шуршащая вата. А перед глазами Чан без футболки, потому что ему вдруг стало жарко ещё час назад. Наверное, это было решающим фактором, когда Хан вышел, бросив типичное «я щас».       Свежий воздух действительно отрезвлял от ужасных мыслей, и тогда Джисон точно для себя решил, что лучше он будет думать о суициде, чем о томном взгляде Чана на сцене, о его кубиках пресса и о его ямочках на щеках во время улыбки. Хан не влюблялся достаточно давно, и посчитал это лишь защитной реакцией организма на своего спасителя. Но всё казалось куда сложнее, когда дело шло о Чане. Они ведь знакомы несколько лет, они ведь знают каждый изгиб тела друг друга, чувствуют каждое переживание друг друга. Не влюбиться в Чана сложно, и Джисон на полном серьёзе не понимал, как держался все эти года.       Осознание ударило в грудную клетку, когда сзади послышался запыхавшийся взволнованный голос лидера:       — Джисон, не убегай так, — прошептал загнанно Чан, словно бежал многокилометровый марафон. Он смог расслабить плечи лишь когда заключил тонкую талию в свои ладони и провёл по мягкой щеке носом. Странный жест, но успокаивал похлеще всяких таблеток. В голове у Джисона наконец приятная пустота впервые за несколько месяцев, а у Чана куча неразрешённых вопросов. Чан не понимал ничего, кроме того, что любит Джисона всем сердцем, всей своей огромной душой, которой хватало на каждого по-отдельности. Хотелось просто быть рядом, да и сложно было противиться такому желанию.       — Я не убегу, правда. Ты же знаешь, если я побегу, то упаду за первым поворотом, а вы семеро будете мне потом ранки обрабатывать и возмущаться.       — Джисон, я серьёзно!       — Так я тоже, — сказал Хан чуть тише и всё же не смог сдержать искренне довольного смеха. Чан улыбнулся широко, хотя до последнего пытался сделать грозный вид — не вышло — похож он был больше на щеночка, чем на волка, всё-таки.       — Пойдём в студию? Ты даже без толстовки вышел, в одной футболке, — запереживал Чан, на что получил спокойные, почти невесомые поглаживания.       — Мне надо подышать воздухом, — ответил Хан на удивление тихо и размеренно. Иногда лидер даже забывал, что его младший умел говорить так.       — Мне уйти? — всё же сдался Чан, позволяя этому ребёнку стоять на ночной прохладе и глотать холодный воздух.       — Останься.       Нет, Чан определённо точно сошёл с ума, потому что от одного простого слова захотелось вдруг плакать. Он не настолько сентиментален, но в тот момент чувства накрыли с головой. Ему позволили быть рядом, его помощь не отвергли, и это было сравнимо с самым трепетным признанием. Чан положил ладони на чужие живот и грудь, чувствуя, как неровно дышал Джисон, как заходилось его сердце в непонятном быстром ритме, как сам Хан слегка подрагивал от холода.       — Знаешь, я никогда не говорил этого, я не такой чувствительный обычно… — Хан подал слабый голос, слегка срываясь и хныкая. — Но ты лучший человек на свете, ты сделал так много для нас всех, и для меня в частности. Ты спасаешь меня. Изо дня в день, не только сегодня. Ты — причина, по которой я живу. Вы все — причина, но ты особенная, хён.       — Хани, — начал было Чан из-за спины, но к нему повернулись и нагло закрыли губы ладонью.       — Ты мне нравишься, Чан. Только молчи, не надо сейчас твоих лекций, правда, я и так устал от этого дерьма, — шептал тихо и сломлено Хан, и с каждым словом руки становились слабее, а взгляд тускнее. Чан же в противовес сильнее сжал футболку на тонкой спине и посмотрел в глаза печально-печально, как брошенный щенок. Чан не знал, что ему сказать — правду или уйти с темы? Но ведь и нравоучений Хан попросил не делать. Растерянность Чана была заметна невооружённым глазом, и Джисон лишь улыбнулся на это, додумав в голове дальнейшее развитие событий, расценив молчание как категоричный отказ.       — Всё так, как я и думал. Только не переживай об этом, просто считай, что я очень тебе благодарен. Забей, — сказал Хан тихо в изгиб широкого плеча и развернулся к дверям в здание, потому что действительно прозяб от холода.       — Забить на тебя? Ты совсем идиот, Джисон? Ты просил без лекций морали, но сейчас сказал самую невозможную вещь на свете, и думаешь, что я просто возьму и отпущу это на самотёк? Ты же меня знаешь, я не могу оставить это просто так.       — Блять, Крис, я же просил.       — Я тоже много чего просил, Джисон, но что-то ничего не слышу. Я просил говорить о своих проблемах, просил быть честным со мной, просил не избегать меня. А ты даже сейчас убегаешь.       Когда голос Чана дрогнул, Хан не смог сдержаться и повернулся к другу со слезами в уголках глаз. У того тоже скопилась влага на ресницах, и оба глупо молчали посреди ночной улицы перед студией. Людей на удивление не было совсем, может, сегодня все решили дать им пространство и время, чтобы побыть наедине? Чан сделал шаг и протянул мягкую ладонь, за которую было сложно не ухватиться. Их руки притянулись словно магнитом, и по телу побежал странный импульс.       Они прошли вдвоём под руку в здание, и Хан всё-таки зашмыгал уже в студии, глотая остатки скопившихся слёз. Плакать он не любил, да и не умел толком, особенно на людях. Чан был таким же, поэтому они, упрямые и слегка отрешённые, уселись на диван.       — Ты мне тоже нравишься, — выдавил болезненно Чан, когда понял, что молчание перестало угнетать, и что другого момента могло просто не быть в будущем. Джисон подскочил на месте и энергично завертел головой в разные стороны, округлив свои милые глазки.       — Это пранк, да? Где камера? Мы в прямом эфире? — вопросы лились из Джисона бурной рекой, пока его не ухватили за пухлые щёчки и не затянули в поцелуй. Всё-таки, Чан больше любил действовать, нежели произность такие тяжёлые слова. А Хан мгновенно расплавился и кинул ладони на широкие плечи, не имея возможности для сопротивления. Потому что попросту не хотел сопротивляться. Он, честно сказать, даже пошевелиться не мог. Поэтому Чан заволновался и отстранился от чужих губ, поглаживая трепетно щёчки.       — Всё в порядке? — спросил лидер слегка обеспокоенно, но на этот раз уже его заткнули поцелуем. Джисон всегда был таким непредсказуемым и чередовал активность и бездействие. Порой это пугало, но в тот момент Чан не смог сдержать тихий полустон, когда его так нагло начали ощупывать и исследовать его же губы. Как давно он не целовался! Джисон был слишком хорош, особенно под предлогом того, что они друг другу, вроде как, нравятся.       Они не могли оторваться друг от друга, и даже когда скулы свело, а дыхание сбилось, превращаясь в тягучие постанывания, их губы не разъединились. Хан устал активничать и просто прижал свои губы к чужим, не имея желания и сил двигаться. Чан тут же подхватил эту идею, и их губы остались в спокойствии на долгие секунды, согревая друг друга.       Стоило Чану отстраниться, в голове Джисона моментально начали вспыхивать ненужные вопросы и мысли. Лидер словно понял это, беря мягкие щёки в свои ладони, поглаживая нежную кожу большими пальцами и улыбаясь с лёгкой грустинкой во взгляде. В этом был весь Чан — нежность, граничащая с серьёзностью и задумчиво-меланхоличное счастье. Он всегда переживал эмоции внутри себя, и не сказать, чтобы этих эмоций было сильно много. По крайней мере, намного меньше, чем у Хана, у которого каждую секунду появлялась новая гиперфиксация и энергия для очередного глупого дела.       — Джисон, пожалуйста, давай сходим к психологу? Вместе, если тебе будет проще. Пожалуйста, — Чан казался совсем беспомощным, когда произносил эти слова, а глаза словно блестели от всей той печали, что успела в них накопиться. Редко он бывал таким, и это тоже было причиной, по которой Хан начал сомневаться.       — Можно попробовать, но я не уверен, что что-то хорошее выйдет, — произнёс Джисон тихо, прикрывая свой страх скептицизмом. Лучше пусть он скажет, что врачи плохие, чем признает собственную слабость. А ведь было действительно страшно, до дрожи в коленках. Почему-то изворачивать душу было самым сложным препятствием, и для этого необходимо было много думать. Джисон не любил такую нудную и длительную работу, поэтому избегал максимально. Плюсом ко всему было страшно рассказывать о том, что он куда хуже, чем другим кажется. И что у него на самом деле куда больше проблем и переживаний.       — Давай просто попробуем, — уверенно произнёс Чан, ощущая, как груз упал с его плеч. Он долгие годы ухаживал и присматривал за Ханом, это уже вошло в приятную привычку, как забота обо всех младших. Но Джисон особенный для его сердца.       — Почему ты влюбился в меня, хён? Почему не в Феликса? Он ведь такой очаровательный, да и у вас один язык, один юмор на двоих, — неожиданно поднял тему Джисон, сверкая своими круглыми глазками из-под длинной чёлки.       — А ты почему не влюбился в Хёнджина?       — Но мы ведь друзья, — слегка непонимающе прошептал Джисон сухим голосом, и в горле запершило.       — Мы все друзья, и что с того? Разве я выбирал, кого полюбить? — тон у Чана словно поучающий, как у старшего брата, но вопреки этому в глазах плясали весёлые искорки, а тёплые поглаживания по шее точно не были похожи на что-то братское. Слишком чувственно, да так, что у Хана по позвоночнику пробежала волна мурашек вниз до самого копчика.       Эти аргументы окончательно разморили довольного Хана, и на душе даже стало как-то легче. Не то, чтобы депрессия ушла, но дышать стало легче. Может, к чёрту этих психологов?       Однако под тщательным присмотром Чана и стаффа, Хану пришлось выбрать хорошего специалиста, чтобы разобраться со своими тараканами. Да, не хотелось, да, было тяжело, да, это долгая работа. Но Джисон сам себе пообещал быть сильнее, и Чану тоже пообещал. Хотя тот говорил, что не обязательно быть сильным, лишь бы младший чувствовал себя в безопасности и спокойствии.       Дела действительно пошли в гору, когда все мемберы были в курсе болезни Хана, и когда Чан приходил ночью с тёплыми объятиями и сонными поцелуями. Всё правда стало намного лучше. Поддержка помогала держаться на ногах, словно его со всех сторон держали родные тёплые руки друзей, семьи и самого родного человека.       — Чанни-хён, у меня для тебя подарок. Завтра у нас годовщина, ровно сто дней, поэтому мы поедем кое-куда. Я отпросил нас из агенства, — лепетал довольно Джисон быстрым шёпотом, будто бы рассказывая великий секрет. Чан однако не до конца понимал азиатские обычаи и почему годовщиной считалась дата в сто дней, а не в год, но решил оставить это на усмотрение любимого.       — Ты мой самостоятельный, спасибо. Проведём день только вдвоём? — влюблённой интонации было не скрыть из голоса Чана, когда он ласково вёл своими ладонями по любимым щекам. В глазах плясали довольные блики от закатного солнца.       — Да, наконец, ты отдохнёшь от своих битов и сэмплов, а то даже у меня голова от них кружится, — подытожил Джисон и повис на чужой шее, цепляясь за любой повод остаться подольше. Но у Чана дела, а Джисону давно пора в общежитие, машина ждёт.       Однако они целуются долго и медленно, пытаясь растянуть момент удовольствия будто бы на всю оставшуюся жизнь. Их губы мягко касаются друг друга, пока руки, одержимые приливом нежности, робко касаются спины, шеи и плеч. Ресницы у Хана длинные, словно искусственные, но взгляд, полный трепета, выглядит слишком живым. Чан, кажется, распадается на миллионы осколков, когда видит широкую улыбку, и улыбается в ответ. Он оставляет лишь одинокий поцелуй на тёплом лбу и выпускает Джисона из комнаты звукозаписи.       Чан садится в своё уже остывшее кожаное кресло и начинает сводить звуковую дорожку. Муторно, но обычно ему нравится, особенно в моменты после встреч с Джисоном. Тот всегда придаёт какой-то уверенности и необъяснимой радости, что даже привычная работы играет новыми красками.       Нетерпеливое ожидание завтрашнего дня заставляет постоянно перепроверять время и телефон за наличием уведомлений от Джисона, из-за чего работа стопорится. Но Хан отправил лишь милый смайлик минуту назад, который был для них их собственным способом прощания. Это значит, что младший благополучно спустился и сел в машину, и скоро будет в их общежитии. Через пару часов они обязательно встретятся и заснут в обнимку.       Проходит не больше десяти минут, как поступает звонок на телефон. Чан слегка раздражён, потому что почти попал курсором в нужное место на дорожке, но трубку поднимает.       — Господин Бан, господин Хан был госпитализирован, — голос менеджера скрипит в телефонной трубке и отдаётся болезненным ударом ножа прямо в сердце.       — Как… почему? Куда? — он теряет дар речи, не до конца осознавая, что вообще происходит. Вертит головой, словно мог увидеть намёк на камеру, которая снимает розыгрыш, или Джисона, который смеётся от нелепой шутки за спинкой дивана. Но ничего. И никого. Только миллион ужасных мыслей и один пострадавший любимый парень.       — Произошла авария, состояние стабильно плохое. Водитель скончался на месте, господин Хан уже на пути в операционную, — голос у менеджера почти ровный, но слышно, как его трясёт, как дрожит голос, и наверняка в нервных конвульсиях содрогаются ноги. Хотя насчёт менеджера Чан не уверен, но у него самого самый настоящий тремор, потому что страшно, потому что больно, непонятно, потому что не верится.       Адреса больницы ему хватает, чтобы удостовериться окончательно, будто слов мужчины с другого конца провода было недостаточно. Он даже оставляет включённым компьютер, вылетая из студии.       Машина скрипит недовольно, когда её сразу же заводят и жмут на газ. Непрогретый мотор выдаёт предельную скорость, а Чан почти не видит дороги. Ему звонят один раз, второй, третий. Потом начинают сыпаться десятками сообщения, и на светофоре он может посмотреть на экран уведомлений. Минхо, Сынмин, Чанбин… мать Джисона. Чёрт, нет, всё не должно было случиться так.       Стоит ему припарковать машину у дверей госпиталя, он тут же бежит внутрь, будто сам находится на грани смерти. Первым делом он набирает маму Джисона, и оттого становится до тошноты страшно. Он дрожащими руками держит телефон в руке, пока медленно садится на металлический стул в приёмном отделении.       — Да, госпожа Хан? — он делает голос как можно ровнее, но на произнесённой фамилии интонация слегка ломается. Хан…       — Чан, он на аппарате жизнеобеспечения. Прошу, пусть они не отключают его до нашего приезда. Пожалуйста, — просит сломленный женский голос по ту сторону телефона. Чан молча кивает, будто его могут видеть, но женщина и без слов всё понимает. Она всхлипывает и тут же сбрасывает вызов.       Чан попадает в палату лишь через час уговоров и подписания нужных бумаг. Других мемберов не смогли впустить, но они все вместе сидят на первом этаже в приёмном отделении и нервно теребят края футболок. Хотя уже каждый понимает, что Хан дышит только благодаря специальной шумной машине, которая искусственно надувает его лёгкие, а сердце уже не бьётся больше часа, и мозг давно перестал работать. Мёртв. Хан Джисон клинически мёртв.       Родители Джисона заходят в больницу, когда уже начинает светать. Никто не говорит ни слова, но стоит им переступить порог комнаты с их любимым сыном, как становится искренне дурно. Лёгкие поднимаются мерно и медленно, словно Джисон сам дышит, и даже кажется, что его ресницы трепещут от морганий, но это лишь от потока воздуха из машины. Хочется верить, что Джисон задышит снова уже через минуту, прийдёт в себя и обнимет всех и сразу, расскажет, как ему было грустно и одиноко несколько последних часов.       Но ему будет грустно и одиноко всю оставшуюсь жизнь… ах, жизнь! Точно…       Чан не сдерживает льющихся слёз, когда берёт в свою широкую ладонь чужие длинные и холодные пальцы. Кожа у Джисона словно бы кусок мяса из холодильника — такая же ледяная и нездорового розоватого оттенка, то ли от неотмытой крови, то ли от пережатых сосудов.       Его отключают через 10 часов. Он больше не может находиться с ними даже фантомно. Ему наверняка страшно и холодно, поэтому Чан снимает с себя кофту на молнии и кладёт её повёрх груди в больничном халате. Его чёрная тёплая олимпийка обязательно согреет Джисона, даже через сотню лет. Чан знает, что донесёт свою любовь на другой конец света, даже в загробный мир. Для Хана всегда будет место в его сердце, на случай если он найдёт дорогу обратно.       — Сто дней, — хрипит почти бездумно Чан, — сегодня у нас сто дней. С праздником, любимый.       Родители Джисона переглядываются с лёгким замешательством и беспокойством, но теперь не у кого спросить об этом, не кому предъявить. И всё кажется таким мелочным, даже то, что их сын скрывал такую большую часть своей жизни. Сейчас Джисона отключают и отвозят в другое отделение.       Завтра его прах пустят над рекой Хан. Завтра слёзы его родных наполнят эту реку до краёв.