un amour charmant

«Иногда кто-то входит в твою жизнь так неожиданно,

захватывает твое сердце врасплох и навсегда меняет твою жизнь».

***

      История берет свое начало с времен, когда только зарождалось государство. В то время, первый Император был одержим идеей расширить свои границы и дать подданным все то, что они отдавали своему правителю, пока он сражался за их земли. Император был импульсивен и очень добр, отдавая последние корки хлеба нуждающимся. Он не был тем, кто любил хвастаться титулом, кто любил смотреть на страдания мирного народа. Его волосы, словно воронье перо с белыми прядями, всегда, подобно флагу победы, развевались на ветру и дарили людям надежду на новое начало. С этого-то момента юный Император стал любимцем народа, отдавая всего себя и тем самым наращивая свою власть среди народа, но также и не забывая про дворянство, всегда правильно излагая их жесты и намерения, стараясь избегать конфликтов. Да, Император был против распрей как среди аристократии, так и среди мирного народа. Все очаги, которые в тот или иной момент могли вспыхнуть, правитель с легкостью мог затушить. Его прозвали — «Его Величество Солнце» — яркое-яркое Солнце, способное успокоить и подарить радость и счастье.       Но, как у света есть тень, так и у Солнца есть Луна. В тот момент, вместе с Его Величеством Солнцем на войне участвовал один талантливый молодой юноша, который подсказывал юному Императору, что следует сделать и как дальше поступить. Он был, своего рода, путеводной звездой. Если Император был Солнцем и Светом, олицетворяющим лето, то тот юноша был Луной и тенью света, безобразным пятном на чистом свете, излучаемом Солнцем. Люди после победы в Великой войне «Атраксия» стали все больше и больше обсуждать эту самую «тень» Его Величества Императора. Юноша, что всегда носил иссиня-черную маску, на которой были редкие белые линии и очертания глазниц, считался чем-то вроде «грязи».       Всем казалось, что такой, как он, портит величественный свет правителя, убивает весь тот блеск, что он излучает.       Под гнетом недовольных стало возрастать все больше и больше опасений за сохранность жизни своего советника. Император очень дорожил своим другом, которого ниспослала ему судьба. Возможно, в этом были заложены и другие чувства. Но: «Луна никогда не посмеет затмить Солнце своей «грязью». Лишь единственный момент, когда Луна посягнет на свет Солнца, когда Свет окажется в опасности». Грубо говоря, это будет тот самый момент, когда Луна пожертвует собой ради своего единственного Солнца.       Так и случилось. Через какое-то время после того, как Император взошел на престол и государство окончательно укрепилось, наступили времена относительного мира. Но мир этот был обманчив. Зависть и жажда власти, таившиеся в сердцах некоторых дворян, не угасли, а лишь ждали своего часа. И этот час настал, когда Император, доверяя своим подданным, отправился в отдаленные провинции, чтобы лично убедиться в благополучии народа и решить насущные проблемы.       Это была тщательно спланированная ловушка. Вдали от столицы, окруженный лишь небольшой свитой, Император оказался уязвим. Заговорщики, возглавляемые одним из самых влиятельных и коварных герцогов, напали на него из засады. Битва была неравной. Воины Императора сражались отчаянно, но их было слишком мало. Сам Император, хоть и был опытным воином, не мог противостоять превосходящим силам противника.       В тот критический момент, когда клинок врага уже занесся над головой Его Величества Солнца, из ниоткуда появился он — Луна. Его иссиня-черная маска, обычно скрывающая эмоции, теперь казалась еще более зловещей. Он двигался с невероятной скоростью, словно тень, скользящая по земле. Его движения были точны и смертоносны. Он не произнес ни слова, лишь его глаза, едва различимые сквозь прорези маски, горели решимостью.       Луна бросился вперед, закрывая собой Императора. Он принял на себя удар, предназначенный для своего Солнца. Клинок пронзил его тело. Но даже в этот момент он не дрогнул. С последним усилием, Луна оттолкнул Императора в сторону, давая ему шанс спастись, и сам, истекая кровью, вступил в неравный бой с оставшимися заговорщиками. Его действия были отчаянными, но эффективными. Он сражался до последнего вздоха, пока его тело не рухнуло на землю, безжизненное.       В ночной тишине слышно, как одно сердце издает свои последние звуки, а другое, раздираемое болью и горем, ускоряется все быстрее. Прижав к себе голову своей Луны, Солнце, с затуманенными от слез и злобы глазами, в последний раз поцеловал свою судьбу. Улыбнувшись, Луна на единственном выдохе произнес:       — Я люблю тебя, Фабиан…       Луна навеки закрыл свои потускневшие глаза цвета золота, которые раньше искрились детской непосредственностью. Лицо замерло с мягкой улыбкой. Солнце лишь тихо сидело до самого конца, вглядываясь в любимые черты, и, с новым потоком слез, вновь прильнуло всем телом:       — Прошу, вернись ко мне… Умоляю…       Император, потрясенный и обезумевший от горя, видел все это. Он видел, как его Луна, его тень, его путеводная звезда, пожертвовал собой ради него. В тот момент, когда Луна упал, Солнце, казалось, померкло. Небо потемнело, и на землю опустилась глубокая, всепоглощающая печаль.       Смерть Луны стала поворотным моментом. Император, до этого момента олицетворявший доброту и милосердие, теперь горел праведным гневом. Он поклялся отомстить за своего возлюбленного, за свою Луну. И он сдержал свою клятву. Заговорщики были найдены и наказаны со всей строгостью закона. Но даже после того, как справедливость восторжествовала, боль утраты не утихла.       Император продолжал править, но уже не был тем беззаботным и импульсивным юношей. Он стал мудрее, но и печальнее. Его волосы, словно воронье перо, теперь казались еще темнее, а белые пряди — еще ярче, напоминая о той жертве, что была принесена. Он никогда не забывал о своей Луне, о той тени, что всегда была рядом, оберегая его свет. И каждый раз, когда на небе появлялась Луна, Император смотрел на нее, вспоминая своего верного друга, который пожертвовал собой, чтобы его Солнце продолжало сиять. И люди, видя его печаль, понимали, что даже самое яркое Солнце нуждается в своей Луне, чтобы освещать путь в самые темные времена.       Император, прозванный когда-то «Его Величество Солнце», теперь носил в себе не только свет, но и глубокую тень. Его улыбка, прежде такая искренняя и открытая, стала более сдержанной, а взгляд — проницательным и немного отстраненным. Он по-прежнему заботился о своем народе, но теперь его доброта была не наивной, а мудрой, закаленной горем. Он видел мир во всей его сложности, понимая, что за каждым светом таится тень, за каждой радостью — потенциальная боль.       В память о своем возлюбленном, Император приказал воздвигнуть величественный монумент — обелиск из черного мрамора, увенчанный серебряным полумесяцем. Он стоял на самой высокой точке столицы, и каждый вечер, когда на небе появлялась Луна, ее свет отражался в серебре, словно душа Луны вновь оберегала свое Солнце. Люди приходили к обелиску, чтобы почтить память того, кто пожертвовал собой ради Императора, и шептались о «тени», которая оказалась ярче многих светил.       С годами Император стал легендой. Его правление было долгим и справедливым, но ни одна победа, ни одно достижение не могли стереть из его сердца боль утраты. Он часто уединялся в своих покоях, глядя на ночное небо, где Луна, казалось, светила только для него. Он разговаривал с ней, делясь своими мыслями, своими сомнениями, своими надеждами. И ему казалось, что Луна отвечает ему, посылая легкий ветерок или мерцание звезд.       Император никогда не женился. Никто так и не смог занять место в его сердце, которое принадлежало Луне. Он посвятил свою жизнь государству, своему народу, но всегда оставался верен памяти о своем друге. Его наследником стал племянник, которого Император воспитывал с особой тщательностью, передавая ему не только знания о правлении, но и мудрость, обретенную через боль. Он учил его ценить верность, понимать, что истинная сила не в титулах, а в сердце, и что даже самый яркий свет нуждается в своей тени, чтобы быть полным.       Когда Император состарился, его волосы стали полностью белыми, словно серебряные нити, сплетенные с вороньим пером. Он умер мирно, во сне, под мягким светом луны, которая в ту ночь светила особенно ярко. Его похоронили рядом с обелиском, чтобы его душа всегда могла быть рядом с душой его Луны. И даже после его смерти, легенда о Солнце и Луне продолжала жить в сердцах людей, напоминая им о том, что истинная любовь и верность способны преодолеть даже смерть, и что иногда самая темная тень может оказаться самым ярким светом.

***

      — И что было дальше? — сапфировые глаза мальчика заинтересованно вглядывались в мягкие черты лица матери, пока та поглаживала свое чадо по спине и полушепотом заканчивала рассказ. — Что было с Императором? Луна умер?       — Ах, давай по порядку, негодник, — рассмеявшись, Императрица вплела пальцы в вороные волосы сына, мягко массируя напряженную кожу. На это маленький принц лишь зажмурился и уткнулся головой в живот матери. — А дальше, мой принц, Император ввел указ: «Во что бы то ни стало, поймать убийцу Луны и жестоко покарать перед всем честным народом. Показать, что бывает с теми, кто посягает на то, что дорого сердцу Солнца». Также, судя по летописям и книгам авторов тех времен, Император так ни разу и не женился. — Рука женщины, до этого поглаживающая и разминающая, переместилась на щеку сына, приподнимая его голову.       — А что же случилось с Императором? Если он не женился, то как дальше продвигалось престолонаследие? Ведь, обычно престол передавался от отца к сыну, — принц искренне недоумевал, как именно получилось так, что его семья теперь считается императорской крови.       Императрица откинулась на спинку кресла, продолжая поглаживать щеку юного принца. За окном дождь стучал мелкими каплями по стеклу. Заданный вопрос не давал покоя, витал в воздухе, словно призрак, заставляя снова и снова возвращаться к нему мыслями.       Минуты тянулись бесконечно долго, пока в уме перебирались возможные варианты ответов. Лицо стало серьёзнее, брови слегка нахмурились, глаза утратили привычный блеск, став внимательными и сосредоточенными. Мысленно прокручивая сценарии развития событий, Ивелин понимала, насколько важен правильный ответ, ведь от него зависело многое.       Вздохнув спокойно, она кивком головы выразила согласие самой себе.       — В этом мире не все так просто, мой маленький принц. Правильного ответа на твой вопрос не знают даже летописцы и светлые умы нашей Империи, — помедлив, рука застыла на юном лице, и в глазах напротив стало читаться недоумение. Вздохнув, Императрица продолжила. — Кто-то говорит, что на смертном одре Великое Солнце выбрало будущего Императора и тот принял на себя его полномочия, а также принял благословение Солнца и Луны. Некоторые говорят, что самая первая легенда верна и следующим Солнцем стал племянник. Кто-то же утверждает, что у Луны и Солнца было дитя, скрытое от чужих глаз, дабы обезопасить единственную яркую звезду в их жизнях, — наклонившись, Императрица оставила на лбу любимого сына поцелуй, как бы подтверждая сказанное.       — Но, мама, если так много версий о создании нашего рода, почему тогда старая аристократия не выступила против того, кого выбрало Солнце? — зажмурившись от легкого поцелуя, принц тотчас же открыл бездну своих глаз, взглянув на мать.       Помешкав, Ивелин приподнялась, взяв на руки свое чадо и направилась прямиком в покои принца. — Малыш, как и было ранее сказано, ответить на данный вопрос будет сложно. Нынешняя аристократия настроена к нам лояльно и все благодаря твоему отцу, который восстановил честь Империи и показал, что может править гуманно, но также не побояться отстоять честь на войне, — вздохнув, женщина улыбнулась, увидев в глазах своего сына гордость за отца. — Императорская семья, начиная со второго Императора, назначенного Солнцем, придерживается версии, что Император Фабиан и его единственная Луна благословили следующий род. Я же придерживаюсь мнения, что они переродились и проживают свою лучшую жизнь друг с другом, как того и хотели.       Дойдя до покоев принца, Императрица махнула стражам и те впустили Луну и малое Солнце Империи. Принц на руках матери сладко зевнул и потер небольшими кулачками глаза, но все равно делая вид, что спать он не хочет, продолжал слушать рассказ своей любимой матери. По доброму рассмеявшись, Ивелин уложила сына в постель и накрыла одеялом.

      — Мой принц, сейчас тебе пора спать и набираться сил. Как только ты подрастешь, тебе станет все более понятно и ты найдешь ответы на все свои вопросы.              — Мама, — как только женщина отстранилась и собиралась покинуть покои, юный принц схватил ее за длинный рукав платья. Та сразу же обратила на него внимание и, взяв его руку в свою, присела рядом с кроватью на уровне головы мальчика, поглаживая того по мягким волосам. — А смогу ли я найти свою истинную любовь, как это сделало Солнце? Будет ли у меня возможность защитить и уберечь его от посягательств?       — Малыш, всему свое время, — мягко улыбнувшись и вновь оставляя невесомый поцелуй на лбу принца, Императрица продолжила: — Ты не только найдешь свою Луну, мой маленький альфа, но и защитишь. Только учти, что все будет зависеть от тебя и желаний твоей Луны. Запомни, что всегда необходимо относиться с пониманием к желаниям своей пары и считаться с ее мнением. А сейчас спи. — Накрыв ладонью глаза юного принца, дыхание того сразу же стало ровнее.

Эта история берет свое начало здесь.

В этом мире ты не одинок, тебя ждет тот, кого ты так желаешь.

И в этот же самый момент, между сном и реальностью, Малое Солнце, неосознанно пообещало пустоте:

Как бы ни сложились обстоятельства, я буду искать и буду оберегать тебя, моя Луна. Потеряв однажды, мы воссоединимся вновь, mon amour.

      Ивелин, с легкой грустью в глазах, но с непоколебимой верой в будущее своего сына, покинула покои. Слова, сказанные ею, были не просто утешением, а семенами, посеянными в юной душе, которые должны были прорасти с течением времени. Она знала, что путь принца будет полон испытаний, но также и великих открытий. Императорская кровь текла в его жилах, а вместе с ней — ответственность и предназначение.       Мир, в котором жил юный принц, был соткан из древних легенд и современных реалий. Аристократия, хоть и лояльная, всегда оставалась тонкой материей, требующей постоянного внимания и мудрого управления. Отец принца, Император, сумел найти этот баланс, показав силу в гуманности и гуманность в силе. Но истинная сила, как учила Ивелин, заключалась не только во власти, но и в способности любить и быть любимым.       Слова о перерождении Императора Фабиана и его Луны были не просто красивой сказкой. Это была метафора вечной связи, которая преодолевает время и пространство. Ивелин верила, что каждый человек, подобно Солнцу или Луне, имеет свою пару, свою вторую половинку, с которой ему суждено пройти жизненный путь. И принц, ее «малое Солнце», не был исключением.       Его вопрос о поиске истинной любви и защите этой любви был продиктован не только детским любопытством, но и глубоким, интуитивным пониманием того, что такое настоящая связь. Он уже чувствовал зов своей судьбы, даже если еще не мог его полностью осознать. Ивелин, как мать и как мудрая женщина, дала ему не готовый ответ, а направление, указав на важность взаимности и уважения в отношениях.       Обещание, данное принцем в полусне, было не просто детской клятвой. Это было эхо древнего договора, заключенного между душами, которые знали друг друга до рождения. «Mon amour» — эти слова, произнесенные на чужом языке, но понятные сердцу, подчеркивали глубину этой связи. Это было обещание не сдаваться, даже перед лицом невзгод, обещание найти и оберегать, несмотря ни на что.       Ивелин знала, что ее сын вырастет сильным и мудрым правителем. Он унаследует не только трон, но и способность видеть дальше поверхностного, чувствовать истинные желания своей пары и строить свою жизнь на основе любви и взаимопонимания. Его путь будет уникален, но он будет идти по стопам тех, кто до него искал и находил свою Луну, кто боролся за свою любовь и побеждал. И в этом поиске, в этом стремлении к воссоединению, он найдет не только свою истинную любовь, но и свое истинное предназначение.       Путь принца, как и путь любого Солнца, будет освещен его собственным светом, но истинное сияние он обретет лишь тогда, когда его Луна будет рядом. Ивелин, как мать, как Императрица, как женщина, познавшая глубину любви, знала, что ее сын готов к этому путешествию. Он унаследовал не только силу Императора, но и мудрость своей матери, способность видеть мир не только глазами, но и сердцем. И это было самым ценным наследием, которое она могла ему передать. Ведь именно сердце, открытое для любви, способно найти свою Луну и осветить мир своим совместным сиянием.

***

«Впервые в жизни я почувствовал, что мне кто-то не безразличен.

Это меня чертовски испугало, если честно. Но мне понравилось!»

3ХХ год. Нынешняя Империя Кудротиш. Столица Крецестер.Правление Его Величества Императора Роланда Юллиана Эстерманна.

      Стук колес повозки неприятным набатом бил по ушам, из-за чего голова начинала болеть все сильнее и сильнее. Перед глазами плыли строки из только что взятой книги, которая, по своей сути, затягивала своим содержанием и заставляла задумываться дольше положенного. Пальцы все крепче сжимали края, обхватывая одной рукой толстый переплет, а другой, неосознанно, сжимая страницы. Под сильными руками те мгновенно мялись, глядишь, надави сильнее, они могут даже порваться. Повозку трясло на частых кочках и небольших камнях, которые ощущались все острее. На особенно большом камне, пассажиров подкинуло вверх, из-за чего книгу сжали еще сильнее, дабы та не выпала. Послышался тихий треск, но даже он перебил густо концентрированную тишину. Мужчина, державший книгу, окинул ту единственно здоровым глазом, сожалея и мысленно извиняясь перед библиотекарем.       «А ведь мне ее еще сегодня надо будет вернуть», — пронеслось в голове молниеносно. — «Надо будет не забыть извиниться и доплатить за эту оплошность».       Аккуратно перехватив книгу и закрыв, мужчина разместил ее на своих коленях, уложив поверх руки. Что ж, сегодня он должен будет заехать для начала в ту чудо библиотеку, а затем уже навестить семью. Все же, время неумолимо движется, не сбавляя обороты. А человеку только остается успевать оглядываться назад и задаваться вопросом: — «Куда ты так спешишь?». Если вспомнить, то будто бы только вчера он впервые нашел это чудесное место — библиотеку «Ходилл», которая не только предоставляет доступ к широкому ассортименту книг всем сословиям, но также может ими торговать, если вдруг кто-то захочет приобрести либо редкое издание, либо уникальную по всем параметрам книгу, либо даже более старинные летописи. Вообще, книгу можно взять на дом, только если заплатить за определенное время пользования ею. Цены уникальны для всех сословий и не меняются, даже если кто-то выше по статусу пожелает ее приобрести. Также, в этом месте присутствует читальный зал, который тоже открыт для всех желающих. Он абсолютно бесплатный. Место и правда идеальное, если вы увлечены чтением. Стоит только зайти в библиотеку, как сразу окутывает неизведанное и доселе странное ощущение спокойствия, защищенности и желание окунуться в мир, который может предоставить тебе любое произведение. Да, место определенно имеет свою ценность, заставляя приходить туда из раза в раз, наслаждаясь интересным содержанием полюбившейся книги и вкусным чаем, помогающим погрузиться в чтение с новой силой.       Опустившись в раздумья, мужчина не сразу заметил, что на него с некой снисходительной улыбкой смотрит второй пассажир. Почувствовав на себе взгляд, он встрепенулся, после чего на соседа устремились сапфировые глаза, излучающий своего рода любопытство. Продолжая всё так же посматривать на своего господина, более старший мужчина, сложив руки на груди, спросил:       — Уж не о том ли прекрасном месте грезит мой принц, томно прикрывая глаза и закусывая губы? — с некой издевкой пробасил собеседник.       Это замечание немного обескуражило мужчину. Он вспоминал, правда ли во время своих раздумий совершал такие действия. Вздохнув, черноволосый, закинув ногу на ногу, ответил на прищур генерала таким же, сужая глаза в тонкую линию. Если сравнивать оба этих взгляда, то у генерала он был более издевательским, а у принца излучал холодное очарование и немного даже раздражение.       — Не понимаю, о чем Вы говорите, виконт, — прикрыв глаза, мужчина тяжело вздохнул, но также отметил ошибку: — Сколько раз я говорил, чтобы Вы, виконт Аслан Эмиль Грахам, не называли меня принцем?       — Мой лорд, Вы навсегда для меня останетесь тем самым маленьким кронпринцем, мечтающим пойти на войну и обучаться искусству фехтования, — усмехнувшись, Аслан Грахам припоминал детские годы своего юного принца. Тогда он был еще шестилетним мальчишкой, который уговорил своих родителей на обучение в рядах имперских рыцарей. Юный господин с горящими глазами предстал пред ним, заявив: «Главнокомандующий Аслан Грахам, я хочу стать учеником под Вашим началом!» Воля его была сильна, как и сила духа, благодаря которым юный кронпринц-библиофил вырос в многоуважаемого Главнокомандующего имперской армии, став блестящим преемником Аслана.       Нельзя было не отметить то, с каким рвением юноша усваивал новые техники, попутно создавая свои, которые в будущем помогали ему в военных операциях, не раз спасая его жизнь и жизни своих подчиненных. Только вот когда юноша впервые ступил на поле битвы, он — тогда помощник и правая рука Главнокомандующего, в то время им был сам Аслан Эмиль Грахам, — неосознанно прикрыл телом своего учителя, получив увечье: порез от меча противника, который прошёлся по левой стороне лица. Это был первый его опыт, который тот запомнил навсегда, не допуская больше никаких осечек.       — И все же, Грахам, я отказался от права на престол и более не желаю вновь им обзаводиться. Мой младший братишка сам с этим прекрасно справится, — вспомнив о своих жизнерадостных младшеньких, лицо бывшего кронпринца озарилось улыбкой. Прикрыв рот рукой, мужчина отвел взор синих глаз, понимая, что скоро они уже будут в черте города. В багаже, который был упакован со всей скрупулезностью, покоились подарки, которые мужчина хотел бы подарить своей семье.       Как это обычно бывает во всякого рода романах, за которыми любят проводить свое свободное время леди и юноши, в Императорских и Королевских семьях часто случается разлад. Чаще всего он обычно связан с престолонаследием или же, когда у отца-Императора/Короля или матери-Императрицы/Королевы есть еще дети, которые либо становятся кем-то вроде «призраков» семьи, либо же пробиваются в высший свет и стараются оттеснить всех, кто им неугоден. Как бы то ни было, в семье нынешнего Главнокомандующего царит мир и покой: любимые родители, младшенькие, которых мужчина очень любит и балует как может. И все же он очень сильно по ним соскучился за эти три месяца.       — Да, уж кто-кто, а вот кронпринц Рион точно не ожидал от Вас такой подставы, эрцгерцог Феличе, — сощурив чернее ночи взор, генерал затрясся в беззвучном смехе, когда увидел скривившееся лицо своего господина, словно тот съел что-то поистине кислое.       Это была целая трагедия в двух актах, когда принц узнал об отказе от престола своего старшего брата. Он тогда ходил за ним по пятам и пытался уговорить лишить его этого наказания. Нет, младший принц был умным и далеко не дураком, в юном возрасте начав разбираться в политико-экономических делах и математике. Гувернантка его высочества второго принца — маркиза Элирия Барпетт — твердо была уверена в его познаниях, которые не так далеко уходили от познаний старшего принца.       — Прошу тебя, не напоминай мне о том времени, — прикрыв глаза, эрцгерцог спрятал в руках свое лицо, пытаясь скрыться от насмешливого взгляда своего собеседника. Как только Чонгук вспоминал тот момент, когда его младший братишка со слезами, пытаясь играть на братских чувствах, умолял его отозвать свое прошение, мужчина старался забыть его как страшный сон. Этот маленький дьявол был серьезно погружен в свои исследования, изучая все новые и новые математические методики. Для этого, он даже у отца выпросил отдельный кабинет, расставив множество стеллажей с книгами и рукописями по математике и экономике.       — Младший брат Вас любит, как и юная принцесса, — улыбнувшись, виконт ладонью коснулся лоснящихся волос, приводя те в полный хаос.       Издав тяжелый вздох, Чонгук кинул быстрый взгляд на окно повозки и понял лишь одно, когда легкая поступь копыт встретилась с кладкой камней: они на месте.

***

      Когда кучер остановил повозку, генерал пожелал удачи своему господину, уверив, что предупредит императорскую чету о его задержке. Поблагодарив напоследок, мужчина натянул на лицо хладнокровное выражение, которое можно было принять за враждебное. Руки немного свело от мандража, с каждым шагом сердце отбивало только ему известный ритм, все время пускаясь галопом быстрее и быстрее. Чонгуку на секунду, даже показалось, что его сейчас стошнит от волнения. Дело даже не в том, что ему нездоровится, а в том, что когда-то давно, в этой самой библиотеке, юный на тот момент кронпринц увидел неписаной красоты юношу. Все это напоминает любовный роман, где двое встретились и один из них влюбился с первого взгляда. Была ли это любовь? Возможно. Желает ли он встретить того самого юношу вновь? Безусловно.       Волосы мальчика отдавали чистым серебром, едва доходя до тонких плеч. С лампы исходил теплый свет, кидая на его поистине притягательные локоны свои яркие блики, переливаясь прекрасным перламутром. В тот момент, дыхание юного принца замерло. Боясь даже пошевелиться, наследник престола лишь мог наблюдать за этой пленительной и, чего греха таить, запретной красотой. Стоило только этому ангелу поднять голову, как перед юношей представали невероятной красоты глаза. Они были столь ошеломляющи, что принц не смог, даже не пытался, сдержать свой выдох. Он стоял там, спрятавшись за стеллажом с книгами, наблюдая, как его ангел со своими безумно прекрасными золотыми омутами вычитывает только ему ведомые тайны взятой им книги. По-аристократически изящные пальцы, держа в руках перо, то и дело аккуратно выводили на слегка пожелтевшей бумаге блокнота какие-то заметки и правки.       Эта встреча надолго перевернула мир принца. Он мечтал стать рыцарем, защищать семью и свою Империю, но не как правитель. Сейчас же он понимает, что есть кое-что еще, чего он бы хотел добиться.       Расположения его ангела…       В то время Чон Чонгук Шуберт Эстерманн даже не предполагал, что будет каждый раз, заходя в это чудесное и волшебное место, трястись и не знать куда себя деть. Дай волю, и он бы позорно, прямо тут же, упал на колени и преклонил бы голову перед тем юношей. По своей натуре Чонгук не являлся таким человеком, ничто не могло так легко заставить его склонить голову, а уж тем более упасть на колени и умолять обратить на него внимание. Может быть, дело было в нем самом, но хотелось скулить от досады и разрывавших его чувств. После того раза юношу принц видел от силы раза два или три, стараясь изо всех сил воспроизвести в своей голове его образ и изобразить на холсте. Одна-единственная картина, которая хранится в его личном кабинете, была прикреплена к стене и скрыта тканью. На ней изображен этот самый ангел, читающий книгу и прикусывающий большой палец правой руки.       Прикрыв глаза и глубоко вздохнув, мужчина тяжелым от волнения шагом направился прямиком ко входу в здание библиотеки. В нос сразу же ударил знакомый аромат его любимого чая и сладостей, которые можно заметить на блюдцах. Пройдя чуть дальше, улавливается легкий шлейф старины, который исходит от более старинных изданий книг или все тех же летописей. Нередкие посетители уютно устроившиеся на своих местах, потягивают различные сорта́ чаев, жмурясь от блаженства и возвращаясь к чтению. В помещении стоит тишина, которая не кажется чем-то неправильным, она более уютная, прерываемая тихим шуршанием книг и еле слышными переговорами между знакомыми, желающими поделиться чем-то с другими. Чуть не потеряв лицо, эрцгерцог продолжил идти к стойке, смотря только вперед.       И вот тот самый долгожданный момент. Земля уходит из-под ног, сердце сначала останавливается, далее начиная свой учащенный ритм, норовя таким образом проломить грудную клетку. Затаив дыхание, Чон увидел, что за стойкой стоит не кто иной, как он — ангел. Своими изящными, словно веточки молодой березы, руками тот переворачивает страницу книги. Затем, огибая тонким пальцем ручку фарфоровой кружки, прикасается своими вишневыми губами к самому краешку, делая глоток. Вместе с ним, кажется, неосознанно сглотнул и мужчина. Яркие, невозможно прекрасные глаза следят за текстом, внимательно вчитываясь в него и не упуская ни одной детали в повествовании. Брови нахмурены, губы поджаты, и с силой книга была захлопнута, отчего вздрогнул успевший подойти мужчина. Все так же продолжая хмуриться, ангел перевел свои невозможные очи на посетителя, заинтересованно ожидая того, что тот ему скажет.       И вот тут, как кажется, следует сделать пометку из все тех же романов: в этот момент, ему показалось, что планета решила прекратить свое вращение, останавливая время, давая насладиться красотой, которую он мог видеть только издалека. Юноша, к которому он даже не смел подойти, сейчас был в зоне досягаемости, гляди, только протяни руку, и можно дотронуться до своей самой вожделенной мечты. Что-то внутри ухнуло, когда эти самые нежные — о боже мой! — руки дотронулись до разгоряченного лба мужчины, касаясь легкими пальцами взмокшей кожи. Приложив ладонь, парень, нет, не так — самоепрекрасноенасветесущество — нахмурился, убирая руку.       Что-то внутри снова взбунтовалось и, неимоверно сильно, что аж закладывало уши, скулило: «Мое. Мое. МОЕ.»       — С Вами все в порядке, господин?       Если когда-то Чонгук думал, что не существует такого человека, кроме его матери-Императрицы, который сможет поставить его на колени и заставить скулить, то он глубоко ошибался. Этот. Голос. Нежным переливом, словно чья-то страстно наигранная мелодия. Голос этого невозможного юноши закладывал уши похуже взрывающихся бомб, когда он был на фронте. Если на войне, он от таких громких взрывов почти потерял слух, то тут… Ладно, тут даже не грех потерять все органы чувств, лишь бы этот ангел так и продолжал прикасаться к нему, нежными пальцами перебирая вороньи локоны.       Парень упорно пытается дозваться будто бы оглохшего мужчину. Теперь, даже не на шутку испугавшись, увидев, что извечно холодное выражение лица стоящего перед ним изменилось, проявив на свет прекрасную улыбку. Поняв, что тот не реагирует, а лишь прикрыл свои сапфировые глаза, юноша приложил обе свои руки к разгоряченным щекам, остужая их своими прохладными ладонями. Те быстро нагреваются, а лицо, можно заметить — поразительно красивого мужчины все такое же горячее. Со лба начинает течь пот, который желтоглазый стирает платком. Мужчина слишком нагрелся. Его нужно срочно остудить, или может случиться что-нибудь непоправимое.       — Ваше Высочество эрцгерцог, Вы меня слышите? Боже, Вы весь горите, — желтоглазый отбросил свое безразличие, ощупывая слишком горячее лицо. Холодные руки стали неистово гореть, хотелось окунуть их в сугробы, но для этого нужно выйти на улицу. Недолго думая, юноша позвал того, кто может ему помочь: — Папа, папа! Пожалуйста, быстрее сюда! — не отнимая рук от лика эрцгерцога, пытался дозваться и его. Он все так же стоял с закрытыми глазами, прижавшись разгоряченным лицом к ладони юноши. А вот парню было не до этих ласк, такое ощущение, что тот сейчас сгорит в его же руках.       — Не стоит, — будто бы сквозь толщу воды слышится паника в голосе ангела. Чонгуку это не нравится. Ему, по сути, мало что нравится в этой жизни, просто обеспокоенный взор и голос, пропитанный такой желанной заботой его личной погибели, в реальности звучат, и выглядят со стороны не так, как себе представлял эрцгерцог. Приоткрыв глаза, Чон лишь сильнее прижался к ладони, которая стремительно нагревалась из-за жара прижимающейся щеки. — Не нужно никого беспокоить. Сейчас, — запнувшись, мужчина силой воли попытался отпрянуть от ладони. Теперь он начинает думать, что, возможно, своими действиями доставляет ангелу неудобства. — Сейчас я немного вдохну, и все пройдет, не беспокойся, тебе это не к лицу, — улыбнувшись настолько нежно, насколько позволяло паршивое состояние, Чонгук немного отшатнулся назад.       Только вот бывший принц не учел того, что ноги все так же как вата — совершенно не держат. Запнувшись о позади стоявший стул, Чонгук постарался зацепиться рукой за угол стола, чтобы удержать равновесие, но та соскользнула. Мир вокруг закружился, нестерпимо стало тошно и слишком жарко. В какой-то момент на запястье почувствовалась хватка, а в глаза смотрели золотые омуты, настолько прекрасные, что дух перехватывало и у эрцгерцога неожиданно несдержанно вылетело: — Ты все так же прекрасен, мой ангел. Явь это иль же вымысел. Ты столько раз, — немного грубоватая ладонь потянулась к такому прекрасному лицу, на котором поселилась гримаса удивления. Даже широко открытые глаза были прекрасны, словно два самых ярких цитрина, — Являлся мне во снах. А знал ли ты, в народе говорят, что если часто что-то или кто-то снится, то это либо то, чего мы так страшно боимся, либо то, что мы желаем или то, что мы так страстно любим, — все так же опьяненно улыбаясь, эрцгерцог сдвигает пальцы по щеке, очерчивая скулы. Как же хочется прижаться, укрыть в своих объятиях и просто стоять так.       — Ваше высочество, прошу Вас, не отключайтесь, потерпите еще немного, — тяжело сглотнув, юноша постарался выпрямить мужчину. Тот был тяжелым, грубоватая на ощупь рука все так же нежными касаниями оглаживала скулы и пальцами стирала редкие капли пота. Было невероятно жарко, от мужчины исходил неистовый жар. Казалось бы, температура тела не может так сильно подскочить, что аж становится невыносимо находиться рядом с человеком. Остается загадкой, как эрцгерцог терпит жар и как все еще находится в сознании. — Прошу Вас, — перехватив поудобнее, юноша с усилием посадил несоображающего эрцгерцога на стул. — Ваше Высочество, посмотрите на меня, — возможно, обращение и легкое касание ладонью разгоряченного лица возымели эффект, раз эти невозможные сапфировые глаза смотрят со всей внимательностью. Грудная клетка тяжело вздымается, кислорода катастрофически не хватает. — Может быть, Вы примерно понимаете природу своего состояния?       — О, ангел, — голос прозвучал настолько нежно и надломленно, что юноша не смог отвести взгляд от улыбки, которая все так же не сходила с прекрасного лица мужчины. Его смех зарождал какую-то бурю внутри, скручивая внутренности в тугой узел. Боже, этот мужчина издевается.       — Ваше высочество…       — Mon Dieu, tu es si belle, ma perte personnelle… — Чон не мог удержаться, ему нестерпимо хотелось коснуться этого прекрасного создания, преподнести ему все что он захочет, оградить от любой напасти и стать личным щитом. Его всегда учили: «Императорская семья никогда не падет ниц. Запомни это». Прости, матушка, но я не могу… Просто не могу сопротивляться… — Je tomberai à tes pieds et ouvrirai le chemin tissé et des millions de couleurs, mon amour. — Юноша перед ним замер, взгляд его лихорадочно стал метаться из одного угла в другой. Чонгуку даже кажется, что на его щеках стал прослеживаться ярко-розовый румянец. Charme.       — Ваше высочество, прошу Вас, обопритесь на меня и постарайтесь говорить со мной чаще, не задумывайтесь, просто говорите, что в голову взбредет, — выдохнув скопившийся воздух, юноша поправил выбившиеся серебристые локоны. Что же, это тяжело. Тяжело пытаться удержать в здравом уме человека, который начинает потихоньку сходить с ума и бредить. Его слова… Слишком сильно отдаются где-то глубоко в душе и норовят протиснуться в самую глубь сердца.

      Глупое сердце, не стучи так яростно, отзываясь на все слова этого мужчины. Как же это все больно слышать… Глупое влюбленное юношеское сердце, так яростно показывающее, что да, Боже, я твой.

      Когда-то давно, в этой самой библиотеке, этот самый взгляд сапфировых глаз пленил навеки. Детская нерасторопность в те годы умиляла. Паренек смотрел неотрывно, его невозможно было не заметить. Милый румянец при одном только взгляде сменился серьезностью в отточенных чертах лица. Но этот взгляд… Тэхен слышал, что кронпринц во время своего первого боя на поле битвы спас Главнокомандующего на тот момент Аслана Эмиля Грахама. Когда по Империи разошлась весть о том, что юный кронпринц получил ранение, общественность будто бы по щелчку пальца взорвалась и не успокоилась, пока принц не вернулся домой. В тот момент юному Тэхену было неспокойно. Перед тем как поехать на поле битвы, кронпринц явился к ним в библиотеку. Тогда никто и не смел предположить, что тот решит присоединиться к военному шествию. Синие, словно водная гладь в шторм, глаза постоянно то и дело выискивали в толпе людей юношу. А как только замечал, то сразу же отворачивался и утыкался чуть ли не носом в книгу. Руки его постоянно дрожали и глаза лихорадочно бегали, стоило только омеге поймать испепеляющий взор.       — Ангел, скажи мне только одно: смею ли я когда-нибудь стоять подле тебя и желать остаться вместе? — пальцы мелко подрагивали. Было волнительно. Очень. До безумия.       Почему же ты такой…       — Beau…       «Быть подле… Смел ли я когда-то желать этого? Почему сердце так бешено стучит и не дает покоя.? Хватит, успокойся, это всего лишь сладкий сон». — Склонившись немного вперед, юноша уткнулся своим лбом в подставленное плечо мужчины. Грудную клетку сдавила невидимая длань, сдавливая легкие и болезненно ноющее сердце. Хотелось кричать и плакать. Хотелось любить, не прячась…       Одна рука все так же покоилась на лице мужчины, мягко оглаживала скулы и медленно соскользнула на плечо. Было невыносимо тяжело, хотелось…       — Mon amour, пожалуйста, посмотри на меня.       Бешено колотящееся сердце молило о том, чтобы эта сладостная пытка прекратилась. Было невыносимо больно быть вблизи с тем, от кого спирает дыхание и подкашиваются ноги. Как в тех самых романах для молодых омег: стоит только их взглядам столкнуться, как тут же рождается новая вселенная. Хотелось верить в это, хотелось попробовать. Хотелось…       Зажмурив сильнее веки и судорожно выпустив накопленный воздух, Тэхен резко поднял голову, чуть не стукнувшись о подбородок эрцгерцога. Было страшно взглянуть вперед и увидеть сейчас альфу, было страшно видеть то, что в данный момент таится в глубине его сапфировых глаз.

Страшно. Страшно. СТРАШНО.

      Горячая рука коснулась щеки, легким касанием пальцев перебирая по коже, поднимаясь куда-то к затылку. От одной только манипуляции вдоль всего позвоночника пробежал небольшой разряд тока отдавая куда-то в пальцы рук, из-за чего те начали еще сильнее подрагивать. Вцепившись сильнее в плечи мужчины, Тэхен все же набрался смелости открыть глаза. На него смотрели в упор, сапфиры были чуть приоткрыты, и лицо эрцгерцога было уже совсем близко. Тяжелое горячее дыхание ощущалось на губах, из-за чего Ким невольно облизнул их. Слишком томительно, сладко и приятно было это ожидание. Веки вновь закрылись, будто бы налившись свинцом, и, набравшись откуда-то взявшейся смелости, Тэ прильнул к устам напротив. Слух уловил странный звук, который издал бывший принц и все — финишная прямая.       Крепче сжав талию ангела, Чонгук не мог поверить в то что происходит. О таком он мог лишь грезить, представлять в темные ночи и думать, как бы это было наяву. Настолько ли были бы мягки эти губы, как бы они выглядели, стоило им молить о большем? Сладки ли были бы стоны, которые вырывались бы всякий раз, если бы бывший наследный принц попытался углубить поцелуй и немного надавить языком, дабы слиться воедино? А глаза, смотрели бы они на него так же, как и он: с безудержным желанием и всепоглощающей любовью?

Да. Все да.

      Прикрыв глаза, Чон даже и не понял сам, когда он непроизвольно простонал от такой напористости своей нареченной пары. Эти мягкие губы так мило прильнули к его, их дрожь ощущается каждым нервным окончанием. Мило. Мило. Мило. Рука, что покоилась все это время на плече, стала медленно ослабевать, но в ту же секунду сжалась с новой силой, из-за чего из горла сквозь этот поцелуй послышался скулеж.

Как же это чертовски мило.

      Отстранившись всего на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, ангел вновь подался вперёд, теперь уже смелее и настойчивее. Его пальцы вплелись в тёмные волосы Чонгука, слегка оттягивая их у корней и заставляя запрокинуть голову. Этот жест, полный собственнической нежности, окончательно сорвал все замки с души бывшего принца. Он ответил с той же страстью, с какой мечтал об этом моменте бессчётное количество ночей.       Поцелуй из нежного и трепетного превратился в голодный, требовательный, словно оба пытались наверстать упущенное время, полное сомнений и тоски. Чонгук ощущал, как бешено колотится сердце в груди ангела, вторя его собственному. Это был не просто физический контакт, а слияние двух измученных душ, нашедших наконец покой и пристанище друг в друге. Каждый новый вдох был пропитан ароматом его пары, каждый выдох — тихим стоном, полным блаженства и неверия в реальность происходящего. Мир сузился до этого мгновения, до ощущения чужих губ на своих и тепла тела, прижатого так близко, что казалось, они вот-вот станут единым целым.       Руки Чонгука скользнули ниже, очерчивая изгиб спины ангела, прижимая его ещё плотнее, до хруста костей, до сладкой боли. Хотелось впитать его в себя, растворить в своей крови, чтобы никогда больше не отпускать. Воздуха катастрофически не хватало, но разрывать этот поцелуй было сродни смерти. Они дышали друг другом, делили один прерывистый вздох на двоих, и в этом общем ритме было больше интимности, чем в любом прикосновении.       Язык ангела, робкий поначалу, теперь исследовал его рот с отчаянной смелостью, дразня, сплетаясь с его собственным в танце, от которого по всему телу бежали мурашки. Чонгук отвечал тем же, пробуя на вкус свою мечту, и она оказалась слаще любого нектара, терпче самого выдержанного вина. Он чувствовал, как под его пальцами трепещет кожа, как напрягаются мышцы в предвкушении чего-то большего. Этот безмолвный диалог их тел был красноречивее любых слов, которые они когда-либо могли бы сказать друг другу.       Мужчина почувствовал, как его нижнюю губу прикусили небольшие клыки омеги. Тот озорным взглядом осматривал, пытался взглянуть в самую суть. Немного погодя отстранился, напоследок чмокнув в самый уголок:       — Ваше высочество, Vivez le présent.       И, возможно, самой безумной улыбки после этой брошенной ангелом фразы у бывшего наследного принца свет не видывал.

      А еще, возможно, в этот момент все-таки произошло слияние вселенных.

      Потому что в следующую секунду мир вокруг него не просто пошатнулся — он рассыпался на мириады стеклянных осколков, каждый из которых отражал иную реальность. В одном он все еще стоял на балконе фамильного замка, но небо над головой было багровым, а внизу бушевало пламя восстания. В другом — он видел себя в скромной хижине, окруженным смеющимися детьми, а тот самый омега с усталой нежностью во взгляде, протягивал ему чашку с травяным отваром. В третьем — они оба были скованы цепями в темнице, и ангельское лицо напротив было искажено болью, но глаза все равно упрямо горели.       Миры сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью, угрожая разорвать сознание, вывернуть душу наизнанку. Он чувствовал фантомную боль от несуществующих ран, тоску по жизням, которых никогда не проживал, и ослепительное счастье моментов, что могли бы быть. Это было невыносимо, это было пыткой, это было откровением.       И сквозь весь этот хаос, как якорь в бушующем шторме, его держала одна-единственная константа: рука омеги, внезапно крепко сжавшая его собственную. Тепло чужой ладони пробивалось через иллюзии, через призрачные реальности, возвращая его в «здесь и сейчас».       — Не смотри по сторонам, — голос прозвучал тихо, но на удивление властно, перекрывая гул рушащихся вселенных. — Смотри на меня.       Он повиновался. Поднял взгляд, встречаясь с теми же озорными глазами, в которых теперь плескалось нечто древнее и могущественное. Безумная улыбка медленно сползла с его губ, уступая место потрясенному пониманию. Этот омега был не просто ангелом. Он был ключом. Он был дверью. Он был самой точкой сингулярности, где сходились все пути.       — Ты… кто ты? — выдохнул бывший принц, и вопрос прозвучал глупо, ничтожно перед лицом всего, что он только что увидел.       Омега чуть склонил голову, и в его волосах, казалось, запутались звезды из тех, других миров.       — Тот, кто выбрал этот момент, — просто ответил он, и его пальцы переплелись с пальцами принца еще теснее. — Настоящее. Оно ведь единственное, что у нас по-настоящему есть. Так что давай, Ваше Высочество, будем жить. Прямо сейчас.       И мир за их спинами окончательно замер, перестал дрожать и рассыпаться. Он собрался воедино, но уже не был прежним. Воздух стал гуще, цвета — ярче, а тишина наполнилась не пустотой, а обещанием. Обещанием одной-единственной, выбранной ими обоими реальности, в которой бывшему наследному принцу предстояло заново учиться дышать.

И, кажется, он впервые в жизни был этому по-настоящему рад.

***

      С того самого момента прошла ни много ни мало неделя. Ожидание было томительным, превращаясь больше в напряжение. Нервы были оголены до такой степени, что, если тронь, — разразится буря. Среди народа стали ходить слухи, которые люди передавали из уст в уста. Мол: — «Бывший наследный принц совсем потерял голову, раз преклонил колени перед омегой из простого люда. Неслыханно!». Нет, Тэхена все любили за его доброту, понимание и в некоторых моментах строгость (что больше относится к детишкам, которых он постоянно разнимал), но общественность (читай: старую аристократию, противную до такой степени, что аж хочется плюнуть им в лицо) всколыхнула волна негодования. Каждый считал своим правом посетить популярную в их время библиотеку «Ходилл», оценивающим взглядом пробежаться как по самому антуражу, так и по молодому человеку. Были личности, которые не упускали возможность отпустить какой-либо комментарий в его сторону (нелицеприятный, как же еще) или вовсе прилюдно пристыдить за образовавшуюся связь.       Во всей этой суете были и приятные моменты. А точнее сказать, смущающие и заставляющие стыдиться собственного проявления чувств. В этот же день, как только эрцгерцога под руки увела личная стража (а уходить он ой как не хотел, пришлось идти на радикальные меры — дать вдохнуть сон-траву, из-за которой мышцы расслабились), спустя небольшой промежуток времени у входа в библиотеку появилась статная фигура. Женщина осмотрелась по сторонам и, зайдя внутрь, сразу же нашла того, к кому нанесла визит.       В это самое время дыхание остановилось. Светлые волосы были заплетены в косу, а красивые голубые глаза смотрели с нетерпением и благоговением. Подойдя ближе и поднеся руку аккурат к щеке, женщина с нескрываемым восхищением коснулась бархатной кожи. Невесомое касание, нежный взгляд, но в то же время давящая аура заставили вздрогнуть юное тело и прикрыть глаза от накатывающей паники.       Увидев это, женщина осмотрелась и нашла уединенное место. Взяв под руку юношу, она повела его на мягкие диванчики. Не отпуская рук, смотрела только в глаза напротив, поражаясь красоте чужих глаз и понимая, почему старший сын потерял голову.       — Дорогой мой, — мягко начала она, медитативно поглаживая тыльную сторону ладони, стараясь успокоить и показать, что не стоит бояться, — как ты сейчас себя чувствуешь?       Потупив взгляд и глубоко вздохнув, Тэхен закрыл глаза. Под веками хаотично метались воспоминания. То, что сегодня произошло. Перед ним сидела Императрица. Мать народа. Супруга Императора. А еще… Еще… Мать человека, который ему очень сильно нравится, но он боится признаться в этом даже самому себе.       — Все в порядке… — посмотрев на скрепленные руки и чувствуя прилив стыда, следом добавил, — Ваше Величество Императрица.       — Полно тебе, мой хороший. Я прекрасно понимаю тебя и вижу твои метания. То, о чем ты сейчас думаешь, — лучше прекратить, — мягкие массирующие движения резко прекратились, рука вновь переместилась на юное лицо, оглаживая румяную от стыда щеку. Прикусив губу, Тэхен стыдливо отвел взгляд. — Тебе нечего стыдиться, тем более в ситуации, когда мой сын, только вернувшись в родные края, решил встретиться первым с тобой, — ее слова звучали оглушающе (по мнению Тэхена), осуждающе (все так же по его мнению) и с легкой грустью (все так же по его мнению). Он уже не мог отличить правду от лжи, где к нему относятся по-хорошему. По-человечески. — Опять ты себя накручиваешь, мой хороший.       Услышав в ее словах теплую усмешку, Тэ поднял глаза со смесью стыда и шока, увидев на красивом женском лице мягкую улыбку. Глаза излучали теплый свет, будто бы на небосводе воссияла яркая звезда. Помедлив и с некой неуверенностью в собственных словах и действиях, Ким сжал чужие теплые ладони.       — Я… — начал было он, но язык будто бы в один миг проглотил. Стыдливо заглянув в глаза напротив, в которых была лишь поддержка и понимание, юноша продолжил: — Не знаю, как мне нужно реагировать, прошу прощения.       — На что именно, мой хороший?       — На ситуацию в целом? На то, что тут произошло? На то, что случилось с эрцгерцогом, что случилось между нами и как в итоге его увели?       Не выдержав давления (в своей голове) и накрученных мыслей, Тэ вскочил на ноги и, проронив несколько слез, сел на колени перед Императрицей. Опустив в пол глаза, он продолжил свою исповедь:       — Я искренне прошу прощения за все, что тут произошло. За то, что случилось с Его Высочеством, за то, что позволил себе лишнее… Я не смею испытывать всех тех чувств, что испытывал ранее, когда был ребенком, и тех чувств, которые испытываю сейчас, — слова лились сами, Тэхен старался не задумываться, но с усердием пытался сдерживать слезы, которые шли нескончаемым потоком. Вновь взяв ладони Императрицы в свои, не поднимая глаз, Тэ продолжил: — Я прошу лишь помочь эрцгерцогу. Если он в таком состоянии из-за меня, то я готов понести соответствующее наказание.       — Не понимаю, о каком таком состоянии ты толкуешь, но попрошу тебя перестать лить понапрасну слезы, мой дорогой. Говоря слова любви к другому человеку, стоит улыбаться, гордясь собой и своими чувствами.       Не поверив в услышанное, юноша хотел было поднять голову, но его остановила нежная женская рука, которая силой, понимаемой ими обоими, остановила начатое действие.       — Извинения за себя, за свои действия, слова и уж тем более чувства — последнее, что я хотела от тебя услышать. То, что мне хотелось, — это увидеть, понять и услышать твою душу. Ты прекрасен, мой мальчик.       Все же подняв на последнюю реплику голову, Тэхен стыдливо смотрел в глаза напротив. Рука, переместившись с макушки на бархатную щечку, начала легкие поглаживания.       — Не смотри так уязвленно на меня. Я не собиралась ругать тебя, нести «наказание», — показав вместе со сказанным словом в воздухе кавычки, Ивелин продолжила, — тем более ругать за чувства, которые ты испытываешь к нашему возлюбленному сыну. Хочу лишь узнать у тебя: как ты поживаешь? Давай поговорим обо всем отдаленном, мирском, о наших мечтах и стремлениях. О тебе, а я расскажу в ответ о себе.       Опешив, Тэхен не понимал, что ему думать. Старшая омега смотрела на него с теплом, лаской и заботой, поглаживая руки и мягко улыбаясь.       — Что бы Вы хотели услышать?       — Ох, дорогой, давай попробуем без официоза? А еще присядь рядом со мной. Я чувствую, как ароматно пахнет чай и не могу удержаться, — искренне промолвила она.       Послушав, юноша приподнялся и на ватных ногах присел рядом. Не близко, чтобы не соприкасаться. Все же это Императрица. Будто бы поняв намерения омеги, женщина, добродушно помотав головой, села ближе и вновь взяла мягкие ладони в свои.       — Знаешь ли ты, что своей красотой заставляешь засматриваться дольше положенного и терять разум?       — Знаю.       — Тогда, наверное, ты знаешь, почему мой сын упал перед тобой на колени? — спросила она, продолжая поглаживать мягкие руки.       — Этого я не знаю. Мне лишь постоянно говорили, что я рожден от дьявола, потому что, как русал, влюбляю мужчин, которые видят меня. Ко мне много раз приходили юноши и девушки, которые жаловались на мою внешность. Мол, я словно демон-искуситель, который пользуется своей внешностью и заманивает в свою постель всех альф, — горько усмехнувшись, юноша ниже положенного опустил голову, предчувствуя новый поток слез.       — Знаешь, я вот так не думаю, — улыбнувшись, Ивелин подняла за влажные щеки парня и заставила его смотреть на себя. В этот раз нужно, чтобы она была услышана. Ей, конечно же говорил сын о низкой самооценке этого прекрасного создания, но не думала, что все будет настолько плохо. — Мне кажется, что те, кто не испытывает настоящей любви в отношениях со своей парой, ведутся на твою неземную внешность, позволяя себе «влюбиться», — вновь показала в воздухе кавычки. — Это не любовь. Они лишь ищут повод уйти. Сказать напрямую второй половинке — кишка тонка, а вот спихнуть всю ответственность на тебя — это легко. Мой сын много раз злился и жаловался на это, ему не нравится, как с тобой поступают и как пытаются возвысить себя на твоем фоне. Мой хороший, тебе же буквально угробили всю самооценку, которая, благодаря твоей внешности и безграничной доброте должна быть до небес или даже еще выше.       Искреннее негодование вырвалось спустя много лет молчания. Не только из слов сына, но и по своим собственным наблюдениям Императрица силилась не высказать все, что она думает о тех дураках, которые попытались загубить и запятнать этот прекрасный цветок.       — Разве такое возможно? — поджав губы, Тэ лишь сильнее начал закапываться в собственные мысли.       — Возможно. Все что тебе говорили до, — забудь. Чтобы ты сильнее не накручивал себя, скажу лучше сразу: у Чонгука гон и травма плеча из-за недавней вылазки. Ты не виноват. Виноват лишь он, решив навестить омегу, да не просто омегу, а человека, к которому питает самые нежные чувства, в таком состоянии. Я этого оболтуса знаю: он почувствовал неладное, но не смог противиться воле внутреннего волка, который рвался к тебе, особенно спустя месяцы разлуки. Уверяю, что он сейчас на стенку лезет, так хочет увидеть тебя, но понимает, что это небезопасно в первую очередь для тебя.       — Вы думаете, он сможет сделать мне больно? — в распахнутых глазах появилось зерно страха. Янтарные очи, все еще красные от слез, в упор смотрели на Императрицу, будто бы сейчас оглашается приговор. Его приговор.       — Не думаю. И ты не думай. Он скорее себе руку отгрызет, чем сделает тебе больно. Мой хороший, — проведя большим пальцем по глазу, стирая остатки слез, старшая притянула к себе юношу, вдыхая приятный аромат и позволяя почуять свой, дабы успокоить дитя в своих руках. — Самый красивый, самый добрый и самый смелый. Ты смог находиться рядом с этим альфачом и не впасть в безумие от его феромонов, от силы давления на свою сущность.       — Он… Не давил…       — Давил, но не на тебя, mon enfant, — поглаживая все еще мелко вздрагивающую спину юноши, Ивелин прокручивала в своей голове многолетние слова своего сына. То, с какой любовью и трепетом в его душе отзывалось лишь его имя.       — Сперва люди видят глазами, — приподняв заплаканную мордашку за щеки, женщина смотрела на него в упор. — Затем, начинают замечать душу, но не всегда доходят до этого. Затем, — она взяла юношескую руку в свою и положила к себе на грудь, туда, где равномерно бьется сердце, — любят сердцем. Перепрыгнув первые два, Чонгук полюбил сердцем, уже потом начав обращать внимание на внешность и постепенно открывающуюся душу. Даже если вы не общались, даже если не состоялся ни один длинный диалог или даже не перекидывались фразами — сердце само выбирает, кого ему любить. Aimer une personne pour son apparence, c’est comme aimer un livre pour sa reliure.       Не выдержав, младший уткнулся в ладони женщины лицом. Слезы вновь начали течь по уже раздраженным щекам, которые медленно, почти любовно, поглаживала Ивелин. Каждое ее слово отдавалось где-то в глубине души. — Пойми, mon enfant, чем красивее обложка — тем чаще люди будут засматриваться, желать и пытаться заполучить. Узнав содержание, интерес быстро пропадает. Люди — существа, которые любят глазами, — рука с щеки переместилась на взмокшую спину. Легонько похлопывая по ней, женщина обняла Тэхена и прижала к себе: словно мать, защищающая собственное дитя от сурового мира. Хотя почему «словно»? — От этого никуда не уйти. За твоей спиной будет множество, еще больше тех, кто будет клеветать на тебя и завидовать. Не все при красивой обертке способны сохранить чистое и невинное сердце, — невесомо чмокнув его в висок, Императрица подошла к кульминации: — Твоя уникальность не в твоей внешности, а в тебе самом. Ты настоящий и живой, искренне показываешь свои эмоции: злость, грусть, раздосадованность, радость… Любовь. Ты можешь хоть всего себя опутать лозами с колючками, но за ними скрывается невероятной красоты бутон, который могут не разглядеть только лишь идиоты.       — Почему Вы уверены в том, что это все напускное? — тихий шепот разорвал повисшую после длинной речи тишину. Тэ не понимал как ему стоит реагировать. Все это было чуждо.       — Потому что я верю своим глазам.       В тот день мать-Императрица еще долго разговаривала с Тэ. В какой-то момент подошел папа омеги, подхватив разговор и пытаясь доказать сыну, что он заслуживает любви. Соткан из нее и готов дарить всем окружающим. Только окружающие не готовы принимать весь этот объем, закрываясь и шипя на каждого. Нынешние люди такие — злые, острые и негуманные. Язвительность можно черпать ложками, а напускную доброту собирать в пакетик и развеивать где-то в лесу, чтобы даже местные обитатели поучаствовали в этом театре абсурда.       Тэ слушал, не поднимая взгляда. Слова, будто тонкие нити, вплетались в его сознание, оставляя за собой тихое послевкусие тепла и боли. Он не знал, как реагировать — то ли благодарить, то ли просто позволить себе раствориться в этом ощущении принятия, которое так редко выпадало на его долю. Мир вокруг будто замедлился.       Он впервые за долгое время позволил себе не думать. Не анализировать, не искать подвоха, не примерять на себя чужие ожидания. Просто быть. В этом «быть» было что-то пугающе честное — как будто он стоял перед зеркалом, в котором отражался не облик, а сама суть.       Ивелин молчала, но ее присутствие ощущалось даже без слов. Она не требовала, не наставляла — просто была рядом, как свет, который не ослепляет, а согревает. В этом молчании рождалось понимание: любовь не всегда громкая, не всегда страстная. Иногда она — это тихое дыхание рядом, рука, не отпускающая в темноте, взгляд, в котором нет ни осуждения, ни жалости.       Тэ вдруг понял, что страх быть непонятым — это не приговор. Что, возможно, не нужно доказывать миру свою ценность, если она уже живет внутри. И если сердце действительно выбирает само, то, может быть, стоит позволить ему говорить, не заглушая его разумом и сомнениями.       Он поднял глаза — и в этом взгляде уже не было прежней растерянности. Только усталость, смешанная с тихой решимостью. Мир не изменился, но что-то в нем стало мягче, теплее. Как будто в холодную зиму кто-то зажег свечу — не для того, чтобы осветить путь, а просто чтобы напомнить: свет существует.       И в этом свете, таком хрупком и живом, Тэ впервые позволил себе поверить, что, может быть, любовь — это не награда и не испытание. Это просто дыхание жизни, которое не требует ничего взамен.

***

      Новый день. Новые переживания. С того случая его уже посетила вся Императорская чета, кроме одного. Младший принц был всего на один год старше, но уже считался по праву эрудированной личностью, и неспроста. Отвлекая от нервных тем, принц Рион рассказывал много интересного, особенно заметив интерес омеги к прикладной математике. Поделился тайной, что изначально, до того как старший брат отрекся от престола в пользу военного дела, мечтал стать либо его помощником, либо банковским работником. Много ругался на систему налогообложения, на всю работоспособность банковской сферы. Показывал при следующих встречах доказательства своих теорий и подробные описания с табличным вариантом улучшения качества обслуживания для Банков и систематизацию по отдельным критериям, подбирая индивидуальные решения. Было интересно слушать рассуждения развитого не по годам юноши, который был не только увлечен интересующей его темой, но и вовлечен в решение базовых и насущных проблем.       — Может быть, рассмотрите вариант с внедрением системы индивидуализации счета? — в одном таком разговоре, заслушавшись, Тэ неосознанно предложил вариант улучшения уже имевшегося макета принца.       Открыв широко глаза, Рион ждал объяснений, даже присев на стул (не заметив, как подпрыгнул, рассказывая про свою новую задумку другу по интересам). Поняв его намек, юноша прикусил губу и продолжил:       — Кхм, я имею в виду, может быть, стоит ввести индивидуальные счета? К примеру: гражданин А обратился в Банк для открытия ячейки. Ему выдают ключ, он с этим ключом постоянно приходит, забирая из ячейки определенную сумму для погашения выставленного ему чека. Это нецелесообразно, я так думаю, — приложив указательный палец к губе, Тэхен делал заметки на пустом листе, попутно показывая принцу задумку. — С другой же стороны: гражданин Б подписал с Банком Договор номер один, — задумавшись, он добавил. — «Комплексного оказания банковских услуг». Срок действия ситуативный, зависит от клиента. Условно, максимальный срок можно сделать десять лет, с продлением при подаче заявления по форме Банка. Предоставив все необходимые документы, Банк с гражданином Б подписывают Договор, и с этого момента вступают в «договорные отношения». Исходя из пункта в Договоре, разглашение конфиденциально важной информации будет караться вызовом в суд при Императоре.       — То есть, — нахмурившись, принц прищуренно оглядел написанное на бумаге, — хочешь ввести наказание за распространение важной информации обеими сторонами?       — И да и нет. Это не все, — улыбнувшись, Ким вновь наклонился над записями. — Самое важное — индивидуализация. Банк присваивает не только номер Договору, но также дает человеку свой «счет». Смотря как быстро развиваются наша алхимия и отрасль промышленности, чисто теоретически, через какое-то время можно вводить «лицевой счет» в кристаллы связи. Созданные нашими алхимиками кристаллы связи, можно доработать. Пока что это будет затратно, но для банковской системы можно пойти в обход. Недавно шахтеры нашли неизвестный минерал, который назвали «Этерит». Алхимики, изучив его, высказали единогласное мнение, что это прорыв в области инженерии, благодаря свойству Этерита устанавливать невидимую связь своими нитями. Каждый найденный Этерит был в паре, шахту, которая была обнаружена, Императорская семья взяла под свой контроль, — глаза напротив резко посмотрели на собеседника, рот напротив было только открылся, но тут же закрылся. Это даже мило. — Благодаря Этериту можно устанавливать связь где бы человек ни был. Расстояние не влияет на его функционал, важно то, что на камнях можно высечь номер «счета» и внести в базу данных, отслеживая активность. Таким образом, гражданин Б может беспрепятственно пользоваться счетом за пределами Банка. Назвав свой индивидуальный номер и оставив на кристалле распознания свои данные, организация, где производится покупка, с согласия гражданина Б может списать денежные средства со счета. А также, исходя из Договора номер один, Банк имеет в своих полномочиях в течение трех дней подтвердить личность владельца счета. И также, чисто юридически, передача личного счета и оглашение какой-либо конфиденциальной информации повлечет за собой ответ перед самим отцом-Императором, — закончив свои рассуждения, Ким не заметил, как на него уставились васильковые глаза напротив. Принц слушал омегу с раскрытым ртом, запоминая все, что тот говорит.       — Тэхен! — подорвавшись на ноги, кронпринц потянул за собой юношу, обнимая его и восклицая с искрами озарения в глубине глаз. — Ты чудо! Гениальное чудо! Я обязательно должен буду рассказать все брату и всей семье! Это же… это перевернет всю экономику империи!       Рион, не выпуская Тэхена из объятий, закружил его по комнате, смеясь так искренне и заразительно, что омега невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как спадает напряжение последних дней. Восторг принца был почти осязаем, он вибрировал в воздухе, заряжая своей энергией.       — Постой, постой, — наконец выдохнул он, ставя юношу на ноги, но все еще держа его за плечи и заглядывая в глаза. — Ты понимаешь, что ты сейчас предложил? Это не просто улучшение. Это фундамент для совершенно новой системы! Мы сможем отслеживать денежные потоки, бороться с коррупцией, упростить сбор налогов! Отец будет в восторге! А уж министр финансов… он, наверное, расцелует тебя!       Тэхен смущенно потупил взгляд, щеки залились румянцем. Он не думал о таких глобальных последствиях, его мысль была направлена лишь на решение конкретной задачи, которую они обсуждали с Рионом.       — Я… я просто подумал, что это было бы логично, — тихо пробормотал он. — Система с ячейками и ключами действительно устарела. Она медленная и небезопасная. А Этерит… это просто удачное стечение обстоятельств.       — Удачное? Тэ, это провидение! — Рион снова встряхнул его за плечи, но уже мягче, словно боясь спугнуть гениальную мысль. — А ведь можно пойти дальше! Если каждый счет привязан к личности, то можно ввести систему кредитования под залог будущего урожая для фермеров или будущей прибыли для ремесленников! Банк сможет оценивать риски, основываясь на истории операций по счету. Это даст толчок малому предпринимательству! Мы избавимся от ростовщиков, которые душат народ непомерными процентами!       Принц начал мерить шагами комнату, его мозг, очевидно, работал на предельной скорости, достраивая и расширяя идею Тэхена. Он жестикулировал, чертил что-то в воздухе, его голос звенел от возбуждения.       — А кристаллы связи! Ты прав, пока это дорого. Но если императорская казна вложится в разработку, мы сможем удешевить производство. Представь: у каждого торговца есть малый кристалл распознания. Покупатель прикладывает свой этеритовый носитель, вводит личный код — и сделка совершена! Никаких мешков с монетами, никаких рисков ограбления на большой дороге. Это же повысит безопасность торговых караванов! А международная торговля? Мы сможем заключать сделки с другими государствами, переводя средства мгновенно, а не ожидая месяцами, пока корабль с золотом пересечет океан!       Он резко остановился и посмотрел на Тэхена взглядом, полным восхищения и чего-то еще, более глубокого.       — Ты не просто предложил идею, ты дал мне цель. Все мои разрозненные теории, все расчеты… теперь они складываются в единую картину. Я знаю, чем хочу заниматься. Я не просто буду банковским работником, я перестрою всю финансовую систему Империи. И ты… — Рион подошел ближе, его голос стал тише и серьезнее. — Ты будешь моим главным советником. Если, конечно, согласишься. Твой ум слишком ценен, чтобы прятать его.       Тэхен поднял на него глаза, в которых смешались удивление, робость и зарождающаяся надежда. Впервые за долгое время кто-то видел в нем не просто омегу, не объект политического союза, а личность, чей разум способен менять мир. И это чувство было куда более пьянящим, чем любое признание его красоты.

***

      Когда к Тэ пришел сам Император, он немного (читать как: много) испугался. Статность и суровость в каждом движении. И даже если он был одет в обычный классический костюм, все равно было видно, что этот человек из высшего сословия. Какое-то время он ходил по библиотеке между стеллажами, рассматривая аккуратно классифицированные книги с аккуратно прикрепленными к ним бирками с номерами. Кто в этот день находился тут — ахнули. Злословящие языки были заткнуты на этот день. Порицание в сторону омеги прекратилось, пока в этом месте находился настолько уважаемый человек. Однако этот день все же был омрачен.       Над входной дверью послышался тихий звон колокольчика, оповещающий, что в стенах библиотеки появился новый гость. И как бы Тэхен ни был рад каждому гостю, ему приходилось глотать свою гордость и пресмыкаться перед не очень приятными личностями. Только лишь бы у отца и папы не было из-за этих недопониманий проблем.       — М-м-м, тут все так же уныло и отвратительно, — до боли противный писк добрался до нежных ушей юноши. Такое ощущение, что гость постоянно выдавливает «сладкий» голосок, пытаясь казаться милым и нежным. — Смотри, настолько деревенский интерьер может быть только тут, а еще… О, — карикатурно вытянув губы, мальчик (больше никак не назвать это чудо) быстрой поступью приблизился к замершему Тэхену и рассмеялся ему в лицо. — Боже мой, и как только на это уродство мог положить глаз сам принц, — покачав головой, пришедший махнул рукой стоявшей позади него в паре шагов девушке. Та быстро оказалась рядом и гадко хихикала у него из-за плеча. — Тэхен-и, — фу, мерзость. — Как ты можешь быть настолько раздражающе отвратительным? И что за неуважение? Простолюдин не кланяется при входе гостей, не подает чашку самого лучшего чая, которого у вас тут даже нет. Что за сервис? — покачал головой тот, небольшим веером подцепив подбородок собеседника. — Ну и что ты молчишь, словно рыба? Это моветон, не отвечать на четко поставленные вопросы.       — Да вот знаешь, отвечать на заведомо тупые вопросы не в моем стиле, — со стороны стеллажей послышался смешок. Ладно, так тому и быть. Если падать в глазах отца–Императора, то падать с гордостью. — Прежде чем открывать рот, пытайся думать. Знаешь, очень такая полезная функция нашего мозга — думать, — вздернув подбородок и отступив назад, омега взял в руки позолоченную чашку с ароматным чаем. — Если ты не можешь познать вкус здешнего чая, то мне тебя искренне жаль.       — Думаешь, если ты тут такой важный и за тобой хвостом вьется принц, то можешь учить меня? Ты всего лишь деревенщина, который базовых азов этикета-то не знает, — зло усмехнувшись, парень скрестил руки на груди. — Что еще скажешь? И, кстати, ты обязан ко мне обращаться соответственно, деревенщина. Мое имя — Крис делла Феделиан, законный супруг виконта Феделиана. Обращайся ко мне должным образом и на «Вы», ну и, естественно, кланяйся при каждом моем визите, — не скрывая злорадства и превосходства, юноша подошел вплотную, ткнув веером в грудь Тэхена.       — Господи, — сморщившись, Тэ отступил немного дальше, прикрыв нос ладонью. — Что ты ел недавно, что из твоего рта разит как из общественной помойки?       Моментально вспыхнув, Крис вновь стал ближе, схватив Тэхена одной рукой за рубашку и замахнувшись сложенным аккуратным веером. Зажмурившись, омега перестал дышать. В голове проносились сотни мыслей, и ни одной о том, чтобы он жалел о сказанном. Иногда необходимо ставить таких вот личностей на место, а то, кичась только статусом и богатством на выходе получается красивая обертка с низким словарным запасом и банальным мышлением. Только вот ожидаемая его боль не последовала. Медленно разомкнув глаза, Тэхен увидел перед собой широкую спину, обтянутую классическим костюмом. Невольно выпустив задержанный ранее воздух, омега коснулся края пиджака пальцами, мысленно прося не вступать в перепалку.       — Я так погляжу, что в нашей Империи аристократия привыкла помыкать теми, кто их априори слабее и показушничать, — голос ровный, речь поставленная. Император держался уверенно, — Можете и мне рассказать, с каких это пор, виконт стал выше по статусу жениха эрцгерцога?       Ощутимо замявшись, супруг виконта опустил взор к своим ногам. Пальцы на веере стали подрагивать от напряжения и волнения.       — Кто Вы вообще такой, чтобы влезать в разговор и попрекать мои слова с действиями? — примерно догадываясь о происходящем, юнец старался держаться уверенно, но все так же со стыдливо опущенными глазами. — И откуда мне знать, вдруг Вы тоже простолюдин, которому удалось накопить деньги и купить люксовый костюм от самой Вивьен Каррисен? — Нервно усмехнувшись, бегал глазами из угла в угол, стараясь найти за что зацепиться и сбежать от душащей его атмосферы. — Ох, точно, Вы говорите, что Тэхен считается женихом эрцгерцога? Как так, ведь не было еще даже публичного объявления? Может Вам стоит выйти из своих фантазий? Уже больше недели, как принц ни разу не посещал этого бракованного. Как можно так смело выражаться по поводу его положения и нашего к нему уважения? Тут даже можно вечность стоять и спорить насчет его происхождения — деревенщина простолюдин, родился в колхозе и пытается выйти замуж за состоятельного альфу, — злой смешок сорвался с его губ, который подхватила его сопровождающая, до этого пытавшаяся слиться с местным интерьером и с каждый словом своего друга бледневшая на глазах. — Единственный альфа, который подойдет такому, — на последнем слове скривился, — барон Иоганнес Тиента. Так хотя бы он сможет уйти из этой жизни с золотой ложкой во рту, — яд так и сочился из его рта, отчего Тэхен только сильнее хмурился, как и Император стоящий перед ним.       Покачав головой, показывая неодобрение его словам, Юллиан запустил ладонь в свои волосы и, с поднятыми к потолку глазами, будто бы прося у вселенной помощи, заговорил:       — Не думаю, что Вам, молодой человек, стоит разглагольствовать на тему, кому и кто больше подходит, особенно если это касается настолько неприятных личностей в нашей Империи, — сохраняя все то же хладнокровие, мужчина решил присесть на рядом стоящий стул, предлагая мальчишке присесть напротив. Тэхену он пододвинул стул рядом с собой, отказов не принял, усадив по правую руку. — В восемнадцать лет каково Вам живется с альфой значительно старше Вашего отца?       — Мне кажется, что это Вас не касается… — помедлив, решил все же добавить с уважением: — Ваше Императорское Величество.       — Ух ты, как интересно, — саркастично рассмеявшись, мужчина подпер подбородок рукой. — Теперь я Император, а не простолюдин, которому просто повезло заполучить костюм от личного портного Императорской семьи, которая не принимает больше заказов ни от кого из аристократии? — усмехнувшись, старший с очевидным весельем наблюдал, как с лица юноши сходят все краски и тот бледнеет, раскрыв глаза от пришедшего осознания и ужаса.       — Прошу прощения, я…       — Мне не нужны Ваши оправдания. Сейчас решается вопрос в следующем: с каких это пор, виконт стал выше по статусу жениха эрцгерцога?       — Но ведь… Не было никаких объявлений и принц не являлся к нему? — ткнув пальцем в сторону молча рассматривающего окружающий антураж (будто бы видит впервые) омеги, мальчишка, чуть не плача, произносил эти слова.       — Необязательно нужны официальные объявления. Этот юноша стал членом нашей семьи, как только ответил взаимностью на признание и открытость нашего сына. Не словами, а действиями, — скрестив руки на груди, Император продолжил: — Все равно через неделю, как только наш сын будет чувствовать себя лучше, — резко оборвавшись, Император почувствовал на своем локте омежьи пальцы. Тэхен смотрел жалобно и просяще, глаза на мокром месте. Ласково улыбнувшись, мужчина положил свою большую ладонь на его макушку. — Все хорошо, сынок. Он в полном порядке, — Тэ лишь кивнул и отвернулся. — Состоится бал, посвященный возвращению героя и, — вновь кинув быстрый взгляд на юношу, — их помолвке. Бал, на котором Вы и Ваш супруг, разумеется, будете в числе приглашенных. И я лично прослежу, чтобы Вы принесли свои извинения Тэхену. Публично. Перед всей знатью Империи. Чтобы каждый аристократ, считающий себя вправе унижать других по происхождению, видел, что отныне подобные выходки не останутся безнаказанными.       Крис, до этого момента лишь бледневший, теперь казался почти прозрачным. Он судорожно сглотнул, переводя панический взгляд с непроницаемого лица Императора на свою спутницу, которая, казалось, вот-вот лишится чувств. Публичные извинения перед «деревенщиной»? Это было хуже любого наказания, это было клеймо позора на всю жизнь, социальная смерть для его и без того шаткого положения.       — Но, Ваше Величество… это… это слишком жестоко, — пролепетал он, голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Я не знал… я просто…       — Вы просто позволили своей спеси и зависти говорить за вас, — отрезал Юллиан, его голос вновь обрел стальную твердость. — Вы не знали, кто я, но вы прекрасно знали, кто такой Тэхен. Вы знали, что он — избранник моего сына, и именно это стало причиной Вашей желчи. Вы решили, что раз Чонгук временно отсутствует, можно безнаказанно терзать его омегу. Вы ошиблись. Защита Тэхена — это теперь дело чести всей Императорской семьи.       Император медленно поднялся со стула, возвышаясь над съежившейся парой. Его взгляд был тяжелым, как расплавленный свинец.       — Я даю Вам один-единственный шанс исправить свое положение. До бала Вы не приблизитесь к Тэхену ни на шаг. Ни Вы, ни Ваши друзья, ни Ваши слуги. Любая попытка давления, любая сплетня, дошедшая до наших ушей, и я лично позабочусь о том, чтобы титул Вашего супруга и его состояние перешли в казну, а вы оба отправились изучать нравы простолюдинов не из окон кареты, а изнутри. Вам ясно?       Супруга барона, наконец очнувшись от ступора, рухнула на колени, увлекая за собой и Криса.       — Ясно, Ваше Величество! Предельно ясно! Простите нашу глупость, мы… мы больше никогда…       — Я хочу услышать это от него, — кивнул Юллиан в сторону юноши, который с ужасом смотрел на свои колени, оказавшиеся на холодном мраморном полу.       — Да… Ваше Величество, — выдавил Крис, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза унижения. — Я все понял.       — Вот и прекрасно, — тон Императора смягчился, но лишь на йоту. — А теперь встаньте и покиньте нас. У вас есть неделя, чтобы подготовить достойную речь с извинениями. Не разочаруйте меня снова.       Не смея поднять глаз, омеги торопливо поднялись и, низко кланяясь, почти бегом покинули зал, оставив за собой шлейф страха и раскаяния. Когда их шаги затихли вдали, Юллиан устало вздохнул и повернулся к Тэхену, который все это время сидел неподвижно, глядя в одну точку.       — Прости, что тебе пришлось это выслушать, сынок, — мягко произнес он, вновь опускаясь на стул рядом. — Но иногда с такими людьми нужно говорить на их языке — языке силы и статуса. Иначе они не понимают.       Тэхен медленно поднял на него глаза, в которых больше не было страха, лишь тихая, глубокая печаль.       — Он сказал… что Чонгук не приходил уже неделю… Это правда? С ним… с ним все хорошо? Вы сказали, что он поправляется, но…       Император накрыл его тонкую ладонь своей, ощущая легкую дрожь.       — Правда. Но не потому, что он не хотел, а потому, что не мог. Первые дни он был без сознания, а после лекари запретили ему любые передвижения и волнения. Он рвался к тебе, Тэхен, поверь мне. Каждый день спрашивал о тебе. Но мы не могли рисковать. Сейчас он уже идет на поправку, и я обещаю, завтра же он сможет отправить тебе весточку. А через неделю ты увидишь его сам. Сильного, здорового и готового свернуть горы ради своего омеги.       Слова Императора, полные отеческой заботы, должны были успокоить, но вместо этого они лишь всколыхнули новую волну тревоги. Без сознания. Состояние серьезнее, чем думали. Эти фразы бились в голове Тэхена, как пойманные птицы, заслоняя собой обещание скорой встречи. Он представлял Чонгука, своего сильного, несокрушимого альфу, лежащим бледным и неподвижным, и сердце сжималось от ледяного страха. Он ведь даже не знал. Никто не счел нужным ему сообщить, позволяя мучиться в неведении и терзаться обидой на мнимое безразличие.       — Почему… почему мне не сказали? — голос Тэхена был тихим, почти шепотом, но в нем звенела горечь. — Я думал… я думал, он просто забыл обо мне. Что я ему наскучил, что все это было ошибкой…       Юллиан сжал его руку крепче, его взгляд стал виноватым.       — Это моя вина, Тэхен. И вина Императрицы. Мы приняли это решение. Чонгук был так слаб, а ты… ты был так взволнован и напуган после того нападения. Лекари опасались, что известие о тяжести его состояния может повредить твоему собственному восстановлению. Мы хотели оградить тебя от лишних переживаний, но, кажется, лишь усугубили их. Прости нас, дитя. Мы действовали из лучших побуждений, но оказались слепы к твоим истинным чувствам.       Тэхен медленно покачал головой, принимая извинения, но не чувствуя облегчения. Стена непонимания, выросшая между ним и Чонгуком за эту неделю, рухнула, но на ее месте осталась зияющая пустота, наполненная тревогой за любимого.       — Я могу его увидеть? — с надеждой спросил он, поднимая на Императора полные слез глаза. — Пожалуйста. Мне не нужно с ним говорить. Я просто посмотрю издалека, убежусь, что он… что он в порядке. Я не буду его беспокоить, честно.       Император на мгновение замялся. Просьба была искренней и разрывала ему сердце. Он видел, как сильно этот омега привязан к его сыну, и понимал, что никакие слова не заменят одного-единственного взгляда.       — Хорошо, — наконец решился он. — Но при одном условии. Ты будешь спокоен и не покажешь ему своего волнения. Ему сейчас вредны любые сильные эмоции. Идет?       — Да! Да, конечно! — горячо зашептал Тэхен, и в его глазах впервые за долгое время зажегся огонек живой надежды.       Юллиан поднялся, подавая руку своему новому сыну.       — Тогда идем.       Путь от центральной библиотеки Империи Кудротиш до императорского дворца показался Тэхену вечностью. Карета, запряженная четверкой вороных лошадей, плавно катилась по широким проспектам столицы. За окном проносились величественные здания из белого камня, оживленные площади с фонтанами и зеленые скверы, но Тэхен ничего этого не замечал. Весь мир сузился до глухого стука копыт по брусчатке и бешеного ритма собственного сердца. Каждый поворот, каждая остановка на перекрестке отдавались в нем приступом нетерпения. Он сидел напротив Императора, вцепившись пальцами в бархат сиденья, и мысленно уже был там, у палаты Чонгука.       Наконец, карета миновала кованые ворота и въехала на территорию дворцового комплекса. Здесь царила иная, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и скрипом гравия под колесами. Когда они остановились у бокового входа, Тэхен выскочил из кареты, едва дождавшись лакея.       — Его палата в западном крыле, — тихо произнес Юллиан, ведя его по прохладным мраморным коридорам, где их шаги отдавались гулким эхом. — Помни о нашем уговоре.       Коридоры давили своей тишиной и торжественностью. Каждый шаг отдавался гулким эхом в груди. Наконец, они остановились у массивной дубовой двери, возле которой дежурили два гвардейца. Увидев Императора, они вытянулись в струну и безмолвно отворили створки.       Юллиан вошел первым, жестом велев Тэхену оставаться у порога. Комната была залита мягким светом, пахло травами и лекарствами. На большой кровати под светлым балдахином лежал Чонгук. Он не спал. Приподнявшись на подушках, смотрел в окно, и его профиль, обычно такой резкий и уверенный, казался уставшим и осунувшимся. Бледная кожа, темные круги под глазами и туго перевязанное плечо, видневшееся из-под распахнутого ворота свободной рубахи, — все это было красноречивее любых слов.       В этот момент альфа, словно почувствовав чужое присутствие, медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по отцу и остановился на замершей в дверях фигуре. Глаза Чонгука расширились, в них промелькнули удивление, боль и безграничная нежность. Он попытался приподняться, сделать движение навстречу, но тут же болезненно поморщился и откинулся обратно на подушки.       — Mon amour… — его голос, обычно глубокий и звучный, был хриплым и слабым, но для Тэхена он прозвучал громче любого раската грома.       И этого было достаточно. Все страхи, все сомнения, вся боль прошедшей недели испарились, смытые волной всепоглощающего облегчения. Он жив. Он здесь. Он смотрит на него. Тэхен прижал ладонь ко рту, чтобы не издать рвущийся наружу всхлип, и лишь коротко, судорожно кивнул, стараясь улыбнуться сквозь навернувшиеся слезы.       — Я же просил тебя, сынок, — тихо укорил Юллиан, но в его голосе не было злости, лишь сочувствие. Он подошел к кровати сына и положил руку ему на здоровое плечо. — Лежи, герой. Тебе нельзя двигаться. Тэхен теперь знает, что с тобой все в порядке.       Чонгук не сводил глаз с омеги, жадно ловя каждую деталь его лица. — Прости, ангел, — одними губами прошептал он, и Тэхен понял, что это извинение не за ранение, которое еще усугубляло состояние не прошедшего гона, а за ту неделю молчания, которая едва не разрушила их хрупкое счастье.       Император мягко подвел Тэхена к выходу.       — А теперь ему нужно отдохнуть. И тебе тоже.       Уже в коридоре, когда дверь за ними закрылась, Тэхен позволил себе опереться на стену, чувствуя, как подкашиваются ноги. Но это была не слабость отчаяния, а слабость после долгого, изнурительного напряжения. Он видел Чонгука. И во взгляде своего альфы он увидел ответ на все свои невысказанные вопросы. Теперь он мог ждать. Неделю, месяц — сколько потребуется. Главное, что они снова были вместе, пусть пока и разделенные дверью палаты.       Впереди был бал, помолвка и целая жизнь, за которую они оба только что сражались и победили.

***

      Следующие дни прошли в суматохе. Императорским указом была оглашена дата бала, на котором будет объявлена важнейшая новость для всей Империи. Юная звезда Императорской семьи — Ариадна — посещала прославленную библиотеку «Ходилл», общалась с женихом своего брата и рассказывала последние новости в светских кругах.       — О, а ты слышал новость, что маркиза Шериан была замечена в компании мужчины? И не просто мужчины, — ее глаза расширились от распиравшего ее восторга и веселья. — Говорят, это был омега. Наша пожилая мадам решила удариться в плотские утехи с мужчиной со схожим второстепенным полом. На светских раутах это вызвало такую волну шумихи, но очень странно, что сам маркиз молчит по этому поводу, — юная альфа прикусила губу и все так же продолжала играться с перьевой ручкой, изредка что-то рисуя на листке.       Ее собеседник, лишь вежливо улыбнулся, отложив в сторону том стихов, который изучал до прихода принцессы. Он давно привык к неуемной энергии и любви к сплетням, которые она преподносила с таким искренним, детским восторгом, что сердиться было невозможно.       — Впрочем, это их семейные дела, — легкомысленно отмахнулась Ариадна, словно тема ей уже наскучила. Её внимание переключилось на книгу в руках собеседника. — Опять стихи? Неужели тебе не скучно? Лучше бы почитал что-нибудь о драконах или древних проклятиях. Говорят, в запретной секции есть трактаты, от которых кровь в жилах стынет!       Он мягко покачал головой, его спокойствие служило идеальным контрастом её кипучей натуре. Для него эти тихие часы в библиотеке были спасением от дворцовой суеты, которую так обожала принцесса. Он ценил порядок слов и глубину чувств, скрытую в строфах, в то время как Ариадна жаждала действий, интриг и ярких эмоций.       — Каждому своё, Ваше Высочество, — произнёс омега ровным голосом, возвращая том на полку. — Мне кажется, в поэзии порой скрыто больше тайн, чем в любом древнем манускрипте.       Ариадна фыркнула, но беззлобно. Она подошла к огромному окну, открывавшему вид на суетливые улочки столицы, и прижалась лбом к прохладному стеклу. Суматоха последних дней, несмотря на её показное веселье, всё же утомляла. Предстоящий бал, который должен был стать триумфом её брата, нёс с собой и тень неопределённости. Важнейшая новость, о которой шептались во всех уголках дворца, касалась не только будущего Империи, но и её собственной судьбы. И от этого на душе становилось немного тревожно, хотя она никогда бы в этом не призналась.       Её собеседник, заметив эту мимолётную тень на её лице, подошёл и встал рядом, тоже глядя на город. Его присутствие было ненавязчивым, но ощутимым, словно тихая гавань посреди бушующего моря её эмоций.       — Тревожитесь о бале, Ваше Высочество? — его голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не нарушить хрупкую откровенность момента.       Ариадна не сразу ответила, продолжая следить за крошечной фигуркой цветочницы, спешащей по мостовой. Она не любила показывать свою уязвимость, но с ним почему-то было проще. Он не был частью придворных интриг, не искал её расположения ради выгоды. Он был просто женихом её брата, тихим и умным омегой, который, казалось, видел больше, чем показывал.       — Немного, — наконец призналась она, не поворачивая головы. — Все чего-то ждут. Отец смотрит на Чонгука с такой надеждой, будто от этого объявления зависит судьба мира. А брат… он спокоен, как всегда. Иногда мне кажется, что его вообще ничего не волнует.       Она усмехнулась, и в этой усмешке проскользнула нотка сестринской ревности, смешанной с искренней привязанностью. Омега рядом с ней мягко улыбнулся.       — Его Высочество умеет скрывать свои чувства, но поверьте, он волнуется не меньше Вашего. Просто его волнение иное. Он думает о долге, о будущем, о том, как его решения отразятся на каждом жителе этой Империи, — он сделал небольшую паузу, подбирая слова. — А что касается меня… я лишь надеюсь быть ему достойной опорой.       Ариадна наконец оторвалась от окна и посмотрела на него. В его золотых глазах плескалось такое глубокое и непоколебимое спокойствие, что ей на мгновение стало завидно. Она, вечный вихрь, искательница приключений и сплетен, не умела так.       — Ты будешь, — уверенно сказала она, и в её голосе уже не было прежней легкомысленности. — Брату повезло с тобой. Ты как… как корешок для старинной книги. Незаметный, но держишь всё вместе, не давая страницам разлететься от первого порыва ветра.       Сравнение было странным, но точным. Омега тихо рассмеялся, и этот смех, редкий и искренний, заставил Ариадну улыбнуться в ответ. Тревога, висевшая над ней тяжёлым облаком, немного рассеялась.       — А теперь, — она решительно хлопнула в ладоши, возвращая себе привычную маску неугомонной принцессы, — хватит хандрить! Раз уж мы в библиотеке, покажи мне тот самый трактат, от которого кровь в жилах стынет. Если уж мне суждено скучать на балу, то хотя бы перед этим я должна как следует развлечься!       И, не дожидаясь ответа, она потянула его за рукав вглубь лабиринта книжных полок, навстречу древним тайнам и запретным знаниям, оставляя позади вид на суетливую столицу и свои собственные, тщательно скрытые страхи.

***

      На следующее утро, едва проснувшись, он получил первую весточку. Это был не официальный пергамент, а небольшой, сложенный вдвое листок, доставленный личным пажом принца. Почерк Чонгука был неровным, очевидно, он писал левой рукой, и от этого каждое слово казалось еще более ценным.

Мой ангел, Прости за молчание. Прости за страх, который ты, должно быть, испытал. Каждая минута без тебя была пыткой. Видеть тебя вчера было как увидеть солнце после вечной ночи. Я поправляюсь. Ради тебя. Считаю часы до нашей встречи. Навеки твой, Чонгук.

      Тэхен прижал записку к груди, и слезы, которые он сдерживал всю ночь, наконец хлынули потоком. Но это были слезы не горя, а очищающего счастья. Он тут же сел за стол и написал ответ, вкладывая в простые строки всю свою любовь, тревогу и обещание ждать.       Эта переписка стала их ритуалом на всю последующую неделю. Короткие записки, передаваемые дважды в день, превратились в тонкую, но прочную нить, связывающую их сквозь стены и дворцовые протоколы. Тэхен рассказывал о мелочах: о книге, которую читает, о погоде за окном, о том, как цветет глициния в саду. Чонгук делился своими маленькими победами: смог самостоятельно сесть, прошел несколько шагов по комнате, лекарь разрешил ему бульон. Эти простые вести были для них важнее всех имперских указов.       За эти дни Тэхен изменился. Он больше не прятался в своих комнатах. Он начал выходить в сад, сдержанно, но вежливо кивая придворным. Слухи о его скорой помолвке и о публичном унижении виконта разнеслись по дворцу с молниеносной скоростью, и теперь отношение к нему было совсем иным. В любопытных взглядах читались страх, уважение и толика зависти. Никто больше не смел бросить в его сторону косое слово. Он учился носить свой новый, еще не объявленный статус с тихим достоинством, понимая, что это тоже часть его поддержки для Чонгука.       Наконец, настал день бала. Дворец гудел, как растревоженный улей, готовясь к грандиозному торжеству. Тэхену помогали облачиться в парадный костюм, сшитый по личному указанию Императрицы. Белый шелк подчеркивал хрупкость его фигуры, а золотое шитье на воротнике и манжетах перекликалось с цветом его глаз. Глядя на свое отражение, он видел не испуганного юношу, а молодого омегу, готового встать рядом со своим альфой перед лицом всего мира.       Когда он вошел в бальный зал под руку с Императором Юллианом, сотни взглядов обратились к нему. Музыка на мгновение стихла, а затем грянули фанфары, возвещая о прибытии главного героя вечера. В противоположных дверях, поддерживаемый адъютантом, но уже стоящий на своих ногах, появился эрцгерцог Чонгук. Его взгляд, полный огня и любви, был устремлен лишь на одного человека в этом огромном, сверкающем зале. Их глаза встретились поверх голов аристократов, и в этот миг для них двоих не существовало никого другого. Неделя разлуки закончилась. Впереди была их общая вечность.       Император Юллиан сжал его руку чуть крепче, давая безмолвную поддержку, и повел его к центру зала. Каждый их шаг отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Тэхен чувствовал себя обнаженным под сотнями взглядов, но взгляд Чонгука был для него и броней, и маяком. Он видел, каких усилий стоило принцу стоять прямо, видел тонкую испарину на его лбу, но в его глазах не было и тени слабости — лишь непоколебимая решимость.       Когда они встретились в центре зала, адъютант почтительно отступил. Чонгук, слегка покачнувшись, протянул Тэхену руку. Его ладонь была горячей, и это живое тепло мгновенно успокоило дрожь в пальцах Тэхена. Чонгук не сводил с него глаз, словно пытался запомнить каждую деталь, наверстать упущенное за долгие семь дней.       — Vous brillez plus que toutes les étoiles dans ce ciel, mon ange, — прошептал он так тихо, что слова предназначались лишь ему одному. Голос принца был еще хриплым, но в нем звучала прежняя сила. — А ты — мое Солнце, — ответил Тэхен, вкладывая в эти слова всю свою душу.       Музыка вновь заиграла, на этот раз медленный, торжественный вальс. Это был их танец. Чонгук повел его, двигаясь осторожно, но уверенно. Он не мог позволить себе сложных па, но это было и не нужно. Они просто кружились в центре огромного зала, в своем собственном мире, огражденные от всех невидимой стеной своей любви. Тэхен следовал за ним, поддерживая, помогая, став для него надежной опорой. И придворные, затаив дыхание, наблюдали за этим зрелищем. Это был не просто танец бывшего наследника престола; это была безмолвная декларация, понятная каждому. Эрцгерцог выбрал своего омегу, и этот выбор был окончательным и бесповоротным.       Когда мелодия стихла, мужчина остановился и, не выпуская руки Тэхена, повернулся к своему отцу. Император Юллиан кивнул, и в зал внесли бархатную подушечку, на которой покоилась изящная диадема из белого золота, усыпанная лунными камнями. Это был знак супруга наследника.       — Сегодня, — громко и четко произнес Император, и его голос разнесся под сводами зала, — мы празднуем не только возвращение к здоровью моего сына, эрцгерцога Чонгука. Сегодня мы празднуем будущее нашей Империи.       Он взял диадему и подошел к ним. Чонгук, собрав все силы, опустился на одно колено перед Тэхеном, чем вызвал потрясенный вздох у собравшихся. Это было нарушением всех протоколов, невиданным жестом для особы королевской крови.       — Маркиз Тэхен Аллан Леватайн, — голос Чонгука дрогнул от переполнявших его чувств, но звучал твердо. — Ты был моим спасением в темноте, моей надеждой, когда я почти сдался. Я прошу тебя стать моей Луной на всю оставшуюся жизнь. Стань моим супругом, моим эрцгерцогом, моим всем. Mon magnifique ange.       Тэхен смотрел на него сквозь пелену счастливых слез, не в силах произнести ни слова. Он лишь кивнул, и этого было достаточно. Император Юллиан с улыбкой возложил диадему на его серебряные волосы. Лунные камни засияли, словно впитав в себя свет сотен свечей.       Зал взорвался аплодисментами. Это было признание. Принятие. Прошлое, полное унижений и страха, окончательно растворилось в этом ликующем гуле. Поднявшись с помощью Тэхена, Чонгук притянул его к себе и нежно поцеловал, скрепляя свое обещание не перед Империей, а перед ним одним. И в этом поцелуе была вся их история: боль разлуки, радость встречи и обещание вечности, которая только что началась.       Этот поцелуй был одновременно и клятвой, и обещанием, и тихой гаванью после долгого шторма. В нем не было страсти, предназначенной для чужих глаз, лишь глубокая, всепоглощающая нежность, понятная только им двоим. Тэхен ответил на него, вложив всю свою накопившуюся за неделю тревогу и безграничную радость от воссоединения. Мир вокруг них снова исчез, оставив лишь тепло губ и уверенное биение двух сердец в унисон.       Когда они наконец отстранились друг от друга, Чонгук не отпустил его, продолжая держать в объятиях, словно боясь, что все это — лишь прекрасный сон. Его лоб коснулся лба Тэхена, и он прикрыл глаза, вдыхая тонкий аромат глицинии и лимонной вербены, который теперь навсегда будет ассоциироваться у него с домом.       — Теперь ты мой, официально, — прошептал Чонгук, и в его голосе слышалась мальчишеская гордость. — Теперь никто не посмеет даже подумать о том, чтобы причинить тебе вред.       — Я никогда не сомневался, что я твой, — так же тихо ответил Тэхен, проводя пальцами по бархату его мундира. — Но теперь об этом знает весь мир.       Император Юллиан, наблюдавший за ними с отеческой теплотой, сделал знак распорядителю бала. Музыка вновь зазвучала, на этот раз более живая и веселая, и зал наполнился гулом голосов и шелестом платьев. Гости, оправившись от потрясения, спешили поздравить новоявленную пару. Первыми подошли родители Тэхена, огласившие всенародно свои титулы: маркиз Эмиль Карлайл Леватайн и герцог Дамиан Ровейн Эстебан. В глазах папы стояли слезы гордости и облегчения, а отец, обычно строгий и сдержанный, крепко обнял сына, прошептав ему на ухо слова одобрения.       Вечер превратился в калейдоскоп лиц, поздравлений и улыбок. Тэхен, поддерживая Чонгука под руку, принимал их с новообретенным спокойствием. Он больше не чувствовал себя самозванцем на этом празднике жизни. Диадема на его волосах приятно тяжелила, напоминая о реальности происходящего. Он видел, как виконт Феделиан, бледный и униженный, поспешно покинул зал в самом начале церемонии, и это стало последней точкой в его прошлой, полной страха жизни.       Чонгук, несмотря на явную усталость, держался стойко. Присутствие Тэхена придавало ему сил. Он отвечал на поздравления, принимал поклоны, но его взгляд постоянно возвращался к своему омеге, словно проверяя, здесь ли он, не исчез ли. Каждый раз, встречая ответную нежную улыбку, он расслаблялся.       Ближе к полуночи, когда торжество было в самом разгаре, адъютант незаметно приблизился к ним.       — Ваше Высочество, лекарь настаивает, чтобы вы отдохнули.       Чонгук хотел было возразить, не желая покидать свой собственный праздник, но Тэхен мягко сжал его руку.       — Он прав. Тебе нужны силы. Пойдем.       Эта простая фраза — «пойдем» — прозвучала так естественно, словно они всегда уходили со всех балов вместе. Чонгук кивнул, и они, попрощавшись с императором, незаметно покинули сияющий зал через боковую дверь, ведущую в жилые покои.       Коридоры дворца были тихими и пустыми, залитыми мягким лунным светом из высоких окон. Шум бала остался позади, словно в другой жизни. Здесь, в тишине, усталость навалилась на Чонгука с удвоенной силой. Он тяжело оперся на Тэхена, и тот без слов принял на себя его вес, ведя по знакомому маршруту. Но вели его не в покои эрцгерцога, а в апартаменты, расположенные в том же крыле, но гораздо более просторные и светлые, с окнами, выходящими на сад с глициниями. Их общие покои.       Когда слуги помогли Чонгуку переодеться и уложили его в постель, Тэхен остался сидеть рядом, держа его за руку. Лекарства уже начали действовать, и веки принца отяжелели.       — Не уходи, — сонно пробормотал он, сжимая пальцы Тэхена.       — Я здесь. И больше никуда не уйду, — прошептал Тэхен, склоняясь и оставляя легкий поцелуй на его лбу. — Спи, мое Солнце. Завтра начнется наш первый день.       Чонгук улыбнулся во сне, и его дыхание стало ровным и глубоким. А Тэхен еще долго сидел в тишине, глядя на мирно спящего альфу и на лунный свет, играющий на камнях его диадемы, лежащей на ночном столике. Прошлое было похоронено, будущее — обещано. А настоящее было здесь, в этой тихой комнате, в тепле их сцепленных рук, и оно было совершенно.

***

      Утро встретило Тэхена не привычной тревогой, а мягким золотистым светом, пробивающимся сквозь щель в тяжелых портьерах. Он проснулся первым, ощущая себя непривычно, но удивительно правильно в этой огромной кровати. Чонгук спал рядом, его лицо было умиротворенным, свободным от боли и напряжения последних недель. Одна его рука по-прежнему крепко сжимала ладонь Тэхена, даже во сне не желая отпускать.       Тэхен осторожно, боясь нарушить его покой, высвободил пальцы и тихо поднялся. Накинув на плечи шелковый халат, он подошел к окну и раздвинул шторы. Сад, залитый утренним солнцем, предстал во всей своей красе. Та самая глициния, о которой он писал в своих записках, теперь казалась символом их новой жизни — нежной, но стойкой, расцветшей вопреки всему.       Он не услышал, как Чонгук проснулся, и вздрогнул, когда теплые руки обняли его сзади, а подбородок опустился на его плечо.       — Доброе утро, мой ангел, — прошептал Чонгук, его голос был еще сонным, но уже без вчерашней хрипоты.       Тэхен улыбнулся, прижимаясь щекой к его щеке. — Доброе утро, Ваше Высочество.       — Просто Чонгук, — мягко поправил он. — Для тебя — всегда. Как ты спал?       — Лучше, чем за всю свою жизнь, — честно ответил Тэхен, поворачивая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В глазах, цвета самого яркого сапфира, Чонгука плескалась такая безграничная нежность, что у Тэхена сладко защемило сердце. — А ты?       — Я боялся, что это был сон. Что я проснусь, а тебя нет. Но ты здесь. Значит, это реальность.       Они стояли так несколько минут, молча глядя на сад и просто наслаждаясь близостью друг друга, наверстывая не только неделю разлуки, но и годы, прожитые врозь. Эта утренняя тишина была красноречивее любых слов.       Их первый совместный день начался не с дворцовых дел, а с простого завтрака, который им принесли прямо в покои. Они сидели за маленьким столиком у окна, и Чонгук с детским восторгом рассказывал, как лекарь наконец-то разрешил ему не только бульон, но и мягкий хлеб с маслом. Тэхен слушал его, подперев щеку рукой, и понимал, что именно из таких вот мелочей и будет состоять их счастье.       Однако статус требовал своего. Ближе к полудню к ним явился личный секретарь императора с расписанием на ближайшие дни. Чонгуку предстояло медленное, но верное возвращение к государственным делам, а Тэхену — знакомство с его новыми обязанностями. Он больше не был просто простолюдином, маркизом, гостем во дворце. Теперь он был супругом наследника, и это налагало на него ответственность.       Первая встреча была назначена с управляющим дворца. Тэхен, сопровождаемый Чонгуком, который настоял на своем присутствии, вошел в малый кабинет, чувствуя легкое волнение. Пожилой, седовласый вельможа, который еще неделю назад смотрел на него с едва скрываемым пренебрежением, теперь низко поклонился.       — Ваше Высочество, — обратился он к Тэхену, и это обращение прозвучало для него самого еще непривычно. — Я в вашем полном распоряжении. Вам следует ознакомиться с управлением хозяйством дворца, штатом прислуги и протоколом мероприятий.       Тэхен слушал, кивал, задавал вопросы. Он с удивлением обнаружил в себе спокойную уверенность. Страх перед этими людьми, перед их мнением, исчез. Он смотрел на толстые гроссбухи и списки слуг не как на непосильную ношу, а как на свой новый дом, о котором ему предстояло заботиться. И тепло руки Чонгука, лежащей на его плече, придавало ему сил.       — Мне все же кажется, что стоит упразднить систему передачи должности слуг по наследству. Данный пункт был введен при предыдущей Императрице, ведь у ее приближенных слуг имелись семьи, которым была необходима работа, — вчитываясь в списки и биографии, Тэхен морщился и с явным неодобрением раскладывал в разные стопки карточки сотрудников.       Маркиз Перси обратил на него свое внимание с явным недоумением.       — Я имею в виду, что данная система устарела и потеряла свою актуальность в связи с тем, что сотрудники проталкивают на должности своих отпрысков, за которыми, по анонимным данным, числятся мелкие кражи с насилием и разжигание конфликтов среди слуг. К тому же, это порождает кумовство и застой. Талантливые люди со стороны, не имеющие знатных покровителей или родственников при дворе, лишаются всякого шанса проявить себя. Мы окружаем себя не лучшими из лучших, а лишь теми, кому повезло родиться в «правильной» семье. Это подрывает саму суть эффективного управления дворцом. Слуга должен ценить своё место, заслужить его усердием и преданностью, а не принимать как данность, как неотъемлемое право по рождению.       Тэхён отложил очередную карточку, на которой красовалась витиеватая подпись и герб незначительного, но древнего рода, прислуживающего во дворце уже третье столетие.       — Посмотрите на это, маркиз. Сын главного конюшего. Образования — церковная школа, из навыков — умение держаться в седле. А претендует на место помощника хранителя императорской библиотеки. Почему? Лишь потому, что его отец дружен с нынешним хранителем. А вот другой кандидат, сын простого торговца, владеет тремя языками, разбирается в каллиграфии и истории, но его прошение даже не рассматривали. Это несправедливо и, что важнее, губительно для империи. Мы теряем ценные кадры, поощряя лень и бездарность, прикрытые громкими фамилиями. Дворец превращается в закрытый клуб для родственников, а не в отлаженный механизм, работающий на благо короны. Пора положить этому конец.       Маркиз Перси, до этого момента сохранявший молчаливое и несколько отстранённое выражение лица, медленно провёл пальцем по резной кромке стола. Его взгляд, обычно острый и проницательный, теперь казался задумчивым, словно он взвешивал не только слова Тэхёна, но и незримые гири многолетних традиций, лежавшие на чашах весов. Тишина в кабинете стала плотной, нарушаемая лишь шелестом пергамента в руках Тэхёна и далёким, приглушённым перезвоном дворцовых часов.       — Мы создаём опасный прецедент, — наконец произнёс Тэхён, его голос стал тише, но оттого лишь весомее. — Мы взращиваем целые поколения, уверенные в своей безнаказанности и незаменимости. Они не боятся гнева господина, ибо знают, что за них вступится дядя, брат или сват. Они не стремятся к совершенству в своём ремесле, потому что их место уже согрето и ждёт их, вне зависимости от их способностей. Это как яд, который медленно, капля за каплей, проникает в самые основы нашего дома. Сегодня — некомпетентный помощник библиотекаря, завтра — казначей, не умеющий считать, а послезавтра — начальник стражи, не способный отличить друга от врага.       Он поднял взгляд на маркиза, и в его глазах мелькнула тень усталости, смешанной с непреклонной решимостью.       — Я понимаю, что ломать устои — дело неблагодарное и рискованное. Поднимется ропот. Нас обвинят в жестокосердии, в неуважении к памяти предыдущей императрицы, в попрании традиций. Семьи, веками служившие короне, сочтут это личным оскорблением. Но что важнее: их сиюминутное спокойствие или долгосрочное процветание и безопасность империи? Мы должны открыть двери для свежей крови, для тех, кто горит желанием служить, кто видит в этом не наследственную повинность, а высшую честь. Пусть каждый, от сына кузнеца до отпрыска обедневшего барона, знает: его судьба во дворце зависит лишь от его талантов, усердия и верности. Только так мы сможем очистить эти стены от паутины интриг и лености, превратив дворец в истинную опору трона, а не в уютное гнездо для привилегированных бездельников.       Маркиз Перси, наконец, поднял голову, и его глаза встретились с глазами Тэхёна. В них не было ни осуждения, ни полного согласия, а скорее глубокая, почти отеческая озабоченность. Он медленно кивнул, словно признавая справедливость услышанного, но в то же время видя подводные камни, скрытые от пылкого взора собеседника.       — Вы говорите о справедливости и эффективности, — начал он ровным, тихим голосом, который, казалось, впитал в себя эхо многих дворцовых советов. — И в ваших словах много правды. Но Вы упускаете из виду другую, не менее важную опору трона — преданность. Не ту преданность, что покупается золотом или страхом, а ту, что впитывается с молоком матери. Семьи, о которых Вы говорите, служат не просто за жалованье. Они служат идее. Их деды держали стремя для наших дедов, их отцы стояли на страже покоя наших отцов. Их верность — это капитал, накопленный веками. Они знают каждый скрип половиц в этом дворце, каждый тайный ход, каждую слабость и каждую силу правящего дома. Они — наша живая память и наша первая линия обороны.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Вы хотите впустить «свежую кровь». Благая цель. Но свежая кровь может принести с собой не только таланты, но и чужие амбиции, чужие интересы. Сын торговца, владеющий тремя языками, может оказаться шпионом соседнего королевства. Одаренный каллиграф из простолюдинов может быть связан с еретической сектой, мечтающей посеять смуту. Мы знаем, чего ожидать от сына главного конюшего. Он может быть ленив, не слишком умен, но он — свой. Его мир вращается вокруг этого дворца. Его благополучие неразрывно связано с благополучием короны. Он никогда не предаст, потому что предавать ему некого, кроме самого себя и всего своего рода. А чего мы можем ожидать от человека с улицы, чьи корни и связи нам неведомы? Его верность еще предстоит проверить, и цена такой проверки может оказаться слишком высока.       Маркиз поднялся и подошел к высокому стрельчатому окну, глядя на раскинувшийся внизу дворцовый сад, где садовники, чьи предки возделывали эту же землю, подрезали вековые розы.       — Эта система — не просто кумовство, как Вы изволили выразиться. Это костяк, скелет, на котором держится плоть нашего двора. Сломайте его, и вы получите толпу талантливых, амбициозных одиночек, каждый из которых будет тянуть одеяло на себя. Начнется грызня за посты, доносы, интриги куда более ядовитые, чем те, что плетутся сейчас вполголоса в дворцовых коридорах. Старые семьи, лишившись своего единственного достояния — права служить, — затаят обиду. И эта обида станет плодородной почвой для заговоров. Они знают наши секреты, Ваше Высочество. Все до единого. И отчаявшийся человек, которому нечего терять, куда опаснее привилегированного бездельника. Мы рискуем заменить тихую, предсказуемую гниль на стремительный и всепожирающий пожар. Подумайте об этом, прежде чем выносить на совет столь радикальное предложение. Иногда старый, скрипучий, но крепко сбитый мост надежнее нового, изящного, но еще не испытанного бурей.       Тэхён молчал, но его взгляд, устремлённый вслед маркизу, не выражал ни согласия, ни поражения. Он слушал, и каждое слово старого царедворца ложилось на его собственные убеждения, как сухая земля на раскалённые угли, не гася их, но заставляя тлеть глубже, яростнее. Он видел логику в словах Перси, холодную, выверенную веками логику страха и недоверия.       Но именно эта логика и казалась ему главной болезнью.       — Этот мост, маркиз, — медленно проговорил он, возвращаясь к столу и касаясь пальцами карточки того самого сына конюшего, — уже давно прогнил изнутри. Мы ходим по нему из страха, что новый рухнет, не замечая, как под нашими ногами крошатся в труху его опоры. Вы говорите о преданности, впитанной с молоком матери. Но что, если это молоко уже отравлено? Что, если преданность сменилась чувством собственности? Они служат не идее, а своему месту во дворце. Они защищают не корону, а своё право на тёплый угол и сытный обед, передаваемый по наследству. Их верность — это верность паразита, который не желает гибели дерева, на котором живёт, но медленно высасывает из него все соки.              Он обошёл стол и встал рядом с маркизом у окна, их взгляды теперь были устремлены на одну и ту же картину — на упорядоченный, безупречный мир дворцового сада.       — Вы боитесь амбициозных одиночек. А я боюсь сплочённых кланов, чьи интересы давно уже отделились от интересов империи. Они покрывают друг друга. Мелкая кража сегодня — это лишь проба пера. Завтра они начнут торговать дворцовыми секретами, не из злого умысла, а просто по глупости, по привычке считать всё вокруг своим. Они не предадут в открытую, не переметнутся к врагу с развёрнутым знаменем. Нет. Они просто «не заметят» шпиона, «потеряют» важное донесение, «забудут» доложить о подозрительном разговоре. И всё это — из родственных чувств, из нежелания подвести кузена или племянника. Их круговая порука куда опаснее любого заговора, потому что она не имеет цели. Она слепа, стихийна и разъедает государство изнутри, как ржавчина.       Тэхён перевёл взгляд с садовников на стены дворца, на высокие башни, увенчанные флагами.       — Мы не можем вечно жить в осаде, доверяя лишь тем, чьих прадедов мы знаем. Империя растёт, мир меняется. Нам нужны не только верные, но и умные. Не только свои, но и способные. Вы правы, отчаявшийся человек опасен. Но ещё опаснее человек, уверенный в своей безнаказанности. Мы должны дать им выбор. Пусть старые семьи докажут, что их преданность подкреплена мастерством. Пусть их отпрыски соревнуются наравне с сыном торговца. Если они действительно так верны и талантливы, как Вы говорите, им нечего бояться. Они займут свои места по праву, а не по привычке. И тогда их служба станет вдвойне ценнее. А если они уступят — значит, так тому и быть. Значит, их время прошло. Мы не можем держать на ключевых постах людей лишь за заслуги их предков, расплачиваясь за это будущим всей империи. Это не жестокость, маркиз. Это необходимость. Иначе однажды мы проснёмся и обнаружим, что наш крепко сбитый мост рухнул в пропасть под собственной тяжестью, увлекая за собой и корону, и всех нас.       Маркиз Перси долго молчал, его профиль на фоне светлого окна казался высеченным из камня. Он не отводил взгляда от сада, но Тэхён чувствовал, что старик слушает не ушами, а всем своим многолетним опытом, просеивая каждое слово через сито дворцовых интриг и государственных нужд. Наконец, он медленно повернулся, и в его глазах больше не было отеческой озабоченности, а проступила холодная сталь государственного мужа.       — И кто же будет судить в этом вашем соревновании? — его голос был тих, но резал, как бритва. — Вы? Я? Совет, состоящий из тех же самых людей, чьих племянников и внуков Вы собираетесь лишить будущего? Вы говорите о справедливом отборе, но забываете, что справедливость — это инструмент в руках того, кто держит молоток. Вы создадите комиссию. В неё войдут люди. А у каждого человека есть свои симпатии, свои долги, свои слабости. Сын торговца, о котором Вы печётесь, может оказаться протеже главы гильдии, который давно метит на место канцлера. Одарённый каллиграф — любимцем опального поэта, плетущего заговоры в столичных салонах. Вы хотите искоренить кумовство, а вместо этого получите рынок, где должности будут продаваться не за верность предков, а за звонкую монету или тайную услугу.       Он сделал шаг от окна, возвращаясь в полумрак кабинета, и его фигура вновь обрела вес и значимость.       — Вы видите ржавчину, а я вижу патину времени, благородный налёт, который отличает старинный клинок от дешёвой подделки. Эта система несовершенна, я не спорю. Она порождает леность и даёт незаслуженные привилегии. Но она же создаёт и чувство общности, нерушимой связи с этим местом. Для них дворец — это не место службы. Это дом. И свой дом защищают до последней капли крови, даже если в нём текут крыши и скрипят полы. А что будет защищать пришлый талант, когда враг окажется у ворот? Свою должность? Своё жалованье? Он просто найдёт себе нового хозяина, который оценит его три языка и умение красиво писать. Мы же останемся здесь, с руинами нашего общего дома, потому что другого у нас нет.       Тэхён не отступил, его решимость лишь закалялась под давлением этих доводов. Он понимал, что их разговор — это не просто спор двух мнений, а столкновение двух эпох.              — Значит, мы должны укрепить сам молоток, а не отказываться от правосудия, — парировал он, его голос обрёл новую силу. — Мы создадим систему экзаменов, слепых и беспристрастных. Пусть работы кандидатов будут анонимны. Пусть их знания и навыки говорят сами за себя, а не имена их отцов. Да, будут попытки обойти систему. Будут интриги. Но это будет борьба, а не тихий, удушающий сговор, который мы имеем сейчас. Борьба заставляет развиваться. Она оттачивает умы и закаляет волю. А нынешняя система поощряет лишь одно искусство — искусство ждать, пока твой предшественник не умрёт.       Он вновь подошёл к столу и взял в руки две карточки — сына конюшего и отвергнутого сына торговца.       — Вы говорите, что они защитят этот дом. Но как? Неграмотный библиотекарь не спасёт древние фолианты от пожара, потому что не сможет отличить ценный манускрипт от расходной книги. Казначей, не умеющий считать, не заметит, как золото утекает из казны на подкуп вражеских лазутчиков. Начальник стражи, получивший пост по наследству, проспит заговор под самым своим носом, потому что его учили лишь гарцевать на парадах. Их преданность, маркиз, станет бесполезной, если она не будет подкреплена компетенцией. Это всё равно что выставить на стену крепости часового, слепого от рождения. Он может быть беззаветно предан короне, но врага он всё равно не увидит. Мы не можем позволить себе такую роскошь. Не сейчас, когда тени на наших границах сгущаются с каждым днём. Наша первая линия обороны должна быть не только верной, но и зрячей.       Маркиз Перси на мгновение замер, словно слова Тэхёна о слепом часовом ударили его наотмашь. Он медленно опустился в своё кресло, и старое дерево жалобно скрипнуло под его весом. Взгляд его был устремлён на лежащие на столе карточки, но видел он, казалось, не их, а те самые сгущающиеся на границах тени, о которых говорил его молодой оппонент. Впервые за весь разговор его уверенность, выкованная десятилетиями службы, дала едва заметную трещину.              — Слепые экзамены… — повторил он вполголоса, и в этом слове слышалось не столько согласие, сколько попытка примерить на себя эту новую, чуждую реальность. — Вы полагаете, что цифрами в отчётной ведомости или безупречно выведенной строкой можно измерить верность? Что ж, допустим. Допустим, мы введём вашу систему. И вот, сын торговца, блестяще сдав экзамен, становится помощником хранителя библиотеки. Он умён, он расторопен, он видит то, чего не замечал его предшественник. Он находит в архивах старые карты, забытые договоры, долговые расписки соседних баронств. Ценнейшие сведения. И что дальше?       Он поднял на Тэхёна тяжёлый, пронизывающий взгляд.       — А дальше к нему приходит его отец, тот самый торговец. И говорит: «Сын мой, дела наши плохи. Конкуренты из-за моря давят, гильдия требует новых пошлин. Но я слышал, у тебя есть доступ к торговым соглашениям короны. Лишь одна маленькая деталь, лишь одна цифра из контракта с восточными купцами — и мы спасены. Это ведь не предательство, сын. Это забота о семье. О той самой семье, что дала тебе образование, что позволила тебе достичь этих высот». И что сделает ваш талантливый юноша? Он, чьи корни — в торговой лавке, чьи мысли с детства были о прибыли и убытках? Он, для которого империя — это абстракция, а разорение отца — вот оно, на пороге? Он уступит. И крошечная, незаметная утечка сегодня превратится в полноводную реку завтра, по которой наше золото и наши секреты потекут прямо в руки врагов. Маркиз устало потёр виски, словно от одной этой мысли у него разболелась голова.       — А сын конюшего? Да, он не отличит Овидия от приходной книги. Но если к нему подойдут с подобной просьбой, он просто не поймёт, о чём речь. А если и поймёт, то его первая мысль будет не о выгоде, а о том, что скажет его отец, главный конюший. А отец скажет: «Ты опозорил наше имя! Мой дед чистил сапоги его величеству, и они сияли ярче солнца! Мой отец принимал роды у любимой кобылы императора! А ты, негодник, готов продать честь нашего дома за горсть медяков?!» И страх перед гневом отца, перед позором, который ляжет на весь их род, окажется сильнее любой жажды наживы. Вы хотите заменить эту въевшуюся в кости родовую честь на холодный расчёт и бумажную добродетель. Боюсь, этот обмен окажется для короны невыгодным.       Тэхён слушал, не перебивая, и по мере того, как говорил маркиз, его собственная позиция кристаллизовалась, избавляясь от юношеского максимализма и обретая твёрдость закалённой стали.       — Вы описываете крайности, милорд, — спокойно возразил он. — Вы противопоставляете идеализированного, но глупого потомственного слугу — корыстному и умному простолюдину. Но мир не делится на чёрное и белое. Сын торговца может оказаться патриотом, а сын конюшего — мелким воришкой, который таскает овёс из казённых запасов не из злого умысла, а просто потому, что считает его «своим». Проблема не в происхождении, а в отсутствии контроля и последствий. Ваша система родовой чести работает лишь до тех пор, пока страх перед отцом сильнее соблазна. Но отцы не вечны. А соблазны становятся всё изощрённее.       Он сделал шаг вперёд, и его тень легла на разложенные по столу карточки, словно накрывая собой весь этот отживший порядок.       — Мы должны создать систему, где верность и компетентность не противопоставляются, а дополняют друг друга. Где страх наказания будет не менее действенным, чем родовая честь. Пусть сын конюшего сдаёт экзамен. Если он глуп — пусть идёт служить в конюшню, где его умение держаться в седле принесёт больше пользы. Если же он окажется способен, его происхождение станет лишь дополнительным залогом верности. Пусть и сын торговца получит свой шанс. Но пусть он знает, что за ним наблюдают. Что любая попытка злоупотребить доверием будет немедленно раскрыта и жестоко наказана. Мы должны построить не тёплую семейную общину, а государство. А в основе государства лежит не любовь, а закон. Один для всех. И неотвратимость наказания за его нарушение. Ваша система прощает «своим» их слабости. Моя — требует от каждого соответствовать занимаемому месту, вне зависимости от герба на его перстне. И в этом её сила, а не слабость. Мы не можем больше полагаться на то, что кто-то «не поймёт» приказа врага. Мы должны быть уверены, что он поймёт его — и откажется выполнять, потому что его преданность короне будет осознанным выбором, а не врождённым рефлексом.

***

      Дни потекли один за другим, наполненные новыми заботами и маленькими радостями. Тэхен учился. Он вникал в тонкости дворцовой жизни, знакомился с фрейлинами, которые теперь составляли его свиту, и даже начал давать первые распоряжения, касающиеся сада, который так любил. И каждый вечер он возвращался в их общие покои, где его ждал Чонгук.       Они вместе ужинали, делились событиями дня. Чонгук рассказывал о встречах с министрами, о планах по восстановлению приграничных земель, а Тэхен — о забавном случае с младшим пажом или о новом сорте роз, который он решил высадить. Они гуляли по вечернему саду, Чонгук все еще опирался на его руку, но с каждым днем его шаги становились все тверже. Процесс восстановления шел быстрее, чем предсказывали лекари, и все во дворце в один голос говорили, что лучшее лекарство для эрцгерцога — это его Луна.       В одну из таких ночей, когда луна, полная и яркая, заливала их спальню серебристым светом, Чонгук долго смотрел на Тэхена, лежащего рядом.       — Знаешь, о чем я думал, когда лежал там, в темноте? — тихо спросил он.       Тэхен повернулся к нему, вглядываясь в его серьезное лицо. — О чем?       — О том, что если выживу, я построю для тебя дом. Вдали отсюда. Маленький, уединенный, у озера, окруженный лесом. Где не будет протоколов, министров и любопытных взглядов. Где будем только ты, я и, может быть… — он замолчал, но его взгляд скользнул ниже, на живот Тэхена, и в этом взгляде была целая вселенная надежды. — Где мы сможем быть просто собой.       Сердце Тэхена забилось чаще. Он накрыл своей ладонью руку Чонгука, лежавшую на его талии.       — У нас будет этот дом, — прошептал он с непоколебимой уверенностью. — Но и это место, — он обвел взглядом их комнату, — теперь тоже наш дом. Потому что дом — это не стены. Это там, где ты.       Чонгук притянул его к себе, целуя глубоко и нежно. Этот поцелуй был уже не просто обещанием, а началом их долгой, общей истории. Истории, в которой были и балы, и государственные указы, но главным в ней всегда оставалось тепло сцепленных рук в тихой комнате и обещание маленького дома у озера, где их ждала их собственная, никому не подвластная вечность. Были только они в этом мире.

Бывший принц и его супруг.

Альфа и его омега.

Мужчина и его любовь.

Солнце и его Луна.

      Воздух был густым от невысказанных слов и долгого ожидания.       Чонгук не произнес ни слова. Он просто навис сверху, и тепло его тела окутало Тэхёна, став первым щитом от холода ночного воздуха и воспоминаний. Медленно, с бесконечной нежностью, Чонгук расстегнул первую пуговицу на воротнике его ночной рубахи. Пальцы Тэхёна дрогнули, но он не двинулся, позволяя. Его дыхание сбилось, когда руки альфы легли на его плечи.       Чонгук снял с него верхние одежды, и этот жест был не прелюдией к страсти, а актом освобождения. Ночные одежды соскользнули с плеч и глухо упали на ковер, словно сброшенные оковы.       Тэхён остался обнаженным перед ним, уязвимым, но не сломленным. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно, очерчивал его силуэт, превращая кожу в бледный мрамор. На этой коже, словно темные трещины на статуе, виднелись шрамы.       Чонгук опустился ниже, его взгляд был полон такого благоговения, что у Тэхёна перехватило дыхание. Он ожидал чего угодно: жалости, отвращения, даже гнева на тех, кто это сделал. Но в глазах его альфы было лишь поклонение.       — Моя Луна, — прошептал Чонгук, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций.       Он не коснулся его сразу. Сначала он просто смотрел, запоминая каждую линию, каждый изгиб, каждый шрам, словно читал священный текст. А затем, очень медленно, он склонил голову и коснулся губами первого рубца на бедре юноши. Поцелуй был легким, как дыхание, но он пронзил омегу до самого сердца.       Тэхён вздрогнул, его пальцы вцепились в простыни. Это было не то, чего он ожидал. Он привык, что к его телу прикасаются с жадностью или жестокостью. Но это… это было исцеление.       Мужчина продолжил свой путь. Он целовал каждый шрам, каждый след, оставленный чужой злобой. Его губы были теплыми и мягкими, и с каждым прикосновением они словно стирали боль, впечатанную в кожу. Он целовал шрам на его ребре, где когда-то был след от удара, и тот, что змеился по предплечью, оставленный в попытке сбежать. Он не пропускал ни одного, превращая карту боли в созвездие нежности.       Слезы начали катиться по щекам Тэхёна. Беззвучные, горячие, они были не от горя, а от облегчения, такого глубокого и всеобъемлющего, что казалось, оно растворяет его изнутри.       Когда Чонгук поднял голову, его глаза тоже блестели от влаги. Он посмотрел на Тэхёна, и в этом взгляде было все: обещание, верность, безграничная любовь.       — Ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел, — сказал он, и в его голосе не было ни капли лжи. — Каждый твой шрам — это свидетельство твоей силы. Доказательство того, что ты выжил. И я клянусь, пока я дышу, никто и никогда больше не причинит тебе вреда.       Он поднялся, его руки скользнули по талии Тэхёна, притягивая его к себе. Теперь их тела соприкасались полностью. Кожа к коже. Сердце к сердцу. Чонгук не требовал, он предлагал. Он дарил свое тепло, свою силу, свою душу.       Тэхён обнял его в ответ, уткнувшись лицом в изгиб его шеи и вдыхая успокаивающий аромат сандала и спокойствия — запах его альфы, его дома, его спасения. Для омеги он был супругом. Он был любовью. Он был Солнцем, нашедшим свою Луну, которое не обжигало, а согревало, разгоняя тьму.       Мужчина медленно, словно боясь спугнуть драгоценный момент, провел кончиками пальцев по щеке Тэхёна, очерчивая линию скулы, коснулся мягких губ. Тэхён подался навстречу, и их губы соприкоснулись в поцелуе — сначала легком, почти невесомом, как прикосновение крыла бабочки. Затем он стал глубже, настойчивее, наполняясь страстью, которая тлела между ними с самого первого дня.       Руки Чонгука скользнули ниже, обнимая Тэхёна за талию и прижимая его тело к своему. Они чувствовали жар друг друга. Тэхён обвился руками вокруг шеи альфы, зарываясь пальцами в его темные, шелковистые волосы. Мир сузился до этой комнаты, до их дыхания, до стука их сердец, бьющихся в унисон.       — Тэхён… — выдохнул Чонгук ему в губы, и в этом простом звуке было все: обожание, желание, обещание.       — Ты прекрасен, — прошептал альфа, покрывая поцелуями его шею, ключицы, плечи. Он чувствовал, как под его губами учащается пульс омеги, как его тело дрожит от предвкушения.       Тэхён запрокинул голову, открывая ему больше доступа, и тихий стон сорвался с его губ, когда Чонгук прикусил нежную кожу у основания шеи.       Тэхён выгнулся навстречу его ласкам, его тело отзывалось на каждое прикосновение. Он был готов, он ждал этого. Его собственный аромат стал слаще, насыщеннее, призывая альфу, обещая ему всего себя без остатка.       Подготовка была долгой и чувственной. Эрцгерцог не жалел ни времени, ни ласки, желая, чтобы его омеге было только хорошо. Его пальцы были умелыми и нежными, а тихий шёпот, полный любви и обожания, сводил Тэхёна с ума. Он плавился в руках своего альфы, его тело становилось податливым и влажным, полностью готовым принять его.       Целовал его, спускаясь все ниже, исследуя каждый изгиб, каждую впадинку. Его движения были плавными, уверенными, полными заботы. Он готовил Тэхёна медленно и тщательно, даря ему наслаждение, наблюдая, как его омега тает в его руках, как с его губ срываются тихие, прерывистые стоны.       Когда омега был полностью готов, расслаблен и охвачен желанием, мужчина посмотрел ему в глаза, ища в них подтверждение. Тэхён ответил легким кивком, его взгляд был затуманен дымкой удовольствия.       — Пожалуйста, Чонгук… сейчас…       Альфа расположился между его бёдер, их взгляды встретились. В глазах Тэхёна плескалась безграничная любовь и доверие. Он приподнял бёдра, приглашая, и Чонгук вошёл в него — медленно, плавно, до самого основания, давая ему привыкнуть. Это было не вторжение, а слияние. Два тела, две души становились единым целым. Тэхён ахнул, впиваясь пальцами в сильные плечи мужа, и полностью отдался этому ощущению наполненности и единства.       Оба замерли, привыкая к ощущению полноты, к этому невероятному чувству единения. Тэхён обвил ногами его талию, а руками — шею, прижимая к себе так крепко, как только мог.       — Люблю тебя, — выдохнул он прямо в губы Чонгука.              — И я тебя, моё всё, — ответил альфа, начиная движение.       Задавая неспешный, глубокий ритм. Он не гнался за собственным удовольствием, он дарил его. Каждый его толчок был признанием в любви, каждое движение — обещанием верности. Он шептал нежные слова, целовал влажные от слез счастья ресницы Тэхёна, гладил его волосы.       Это был танец, а не животная страсть. Медленный, ритмичный, где каждое движение было пропитано нежностью. Чонгук двигался в нём, и с каждым толчком их стоны сливались в единую мелодию. Он смотрел в глаза Тэхёна, видел, как они закатываются от удовольствия, как его губы приоткрываются в беззвучном крике, и чувствовал, как его собственное тело отзывается на это экстазом.       Комната наполнилась их тихими стонами, шепотом и звуками сплетающихся тел. Это был танец любви, чувственный и сокровенный. Тэхён полностью доверился своему альфе, позволяя вести себя к вершине блаженства. Его тело выгибалось дугой, следуя за ритмом, который задавал Чонгук.       Напряжение нарастало, превращаясь в тугой, звенящий узел внизу живота. Чонгук ускорил темп, их тела двигались в унисон, шёлк простыней шуршал под ними, а тихие стоны переросли в громкие, откровенные вздохи наслаждения.       — Чонгук… — простонал Тэхён, впиваясь ногтями в его плечи, когда волна удовольствия начала захлёстывать его.       Это имя стало последним толчком. Чонгук подался вперёд, глубоко и мощно, изливаясь в своего омегу с низким, гортанным рыком. В тот же миг тело Тэхёна выгнулось дугой, и он кончил, содрогаясь в руках своего альфы.       Несколько долгих мгновений они лежали так, не в силах пошевелиться, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Чонгук не спешил выходить, желая продлить это чувство абсолютного единения. Он опустился на подушку рядом с Тэхёном, не разрывая объятий, и поцеловал его во влажный от пота висок.       — Мой, — прошептал он, и в этом простом слове было всё: и право собственности, и обожание, и обещание защиты.       Юноша лишь устало, но счастливо улыбнулся, прижимаясь к нему ещё теснее.       В эту ночь их близость была не просто слиянием тел. Это был безмолвный разговор двух душ, которые нашли друг в друге убежище. Это было обещание нового рассвета, где прошлое больше не имело власти. И когда Чонгук вошел в него, медленно и бережно, это было не завоевание, а возвращение домой. В объятиях друг друга они наконец-то стали единым целым, исцеляя раны поцелуями и прогоняя тени светом своей любви.

***

      Месяцы, последовавшие за балом, превратились в череду спокойных, наполненных смыслом будней. Империя, оправившись от потрясений, вступала в новую эру, и ее будущее лицо формировалось не только в зале совета, но и в тихих апартаментах эрцгерцога. Чонгук, полностью восстановивший силы, с головой ушел в государственные дела. Но теперь он был не один. Тэхен, с его тихой мудростью и удивительной способностью видеть суть вещей, стал его незаменимым советчиком. Он не вмешивался в политику напрямую, но его мнение, высказанное вечером за чашкой чая, часто оказывалось тем самым недостающим элементом, который помогал Чонгуку принять верное решение.       Тэхен расцвел. Его природная грация и врожденное чувство прекрасного нашли свое применение в управлении дворцовой жизнью. Под его руководством сады преобразились, став настоящим произведением искусства. Он изменил убранство многих залов, наполнив их светом и воздухом, избавившись от давящей позолоты прошлого. Придворные, поначалу относившиеся к нему с настороженностью, вскоре были покорены его добротой и справедливостью. Он помнил имена всех слуг, интересовался их семьями и никогда не повышал голоса. Дворец стал его домом в полном смысле этого слова, и он заботился о нем с любовью и усердием.       Их отношения с Чонгуком углублялись с каждым днем. Они научились понимать друг друга без слов, по одному лишь взгляду или касанию. Их любовь не была громкой и показной; она жила в мелочах. В том, как Чонгук всегда находил время, чтобы прийти в сад, где Тэхен работал с садовниками, просто чтобы побыть рядом. В том, как Тэхен ждал его в кабинете с горячим ужином, когда тот засиживался над документами допоздна. Они были двумя половинками одного целого, и эта гармония распространялась на все вокруг.       Однажды весенним утром, когда воздух был особенно свеж и пах первыми цветами, Тэхен почувствовал легкое недомогание. Он списал это на усталость, но когда головокружение повторилось на следующий день, а знакомый аромат глицинии вдруг показался невыносимо резким, в его сердце зародилась трепетная догадка. Придворный лекарь, осмотрев его, лишь подтвердил ее, с благоговейной улыбкой поклонившись до земли.       Тэхен не стал сообщать новость сразу. Он дождался вечера, когда Чонгук, уставший после долгого заседания совета, вернулся в их покои. Он сидел у окна, держа в руках крошечные, связанные им самим пинетки из белой шерсти. Чонгук остановился на пороге, заметив его отрешенный, светящийся изнутри взгляд.       — Тэхен? Все в порядке? — с тревогой спросил он, подходя ближе.       Вместо ответа Тэхен молча протянул ему пинетки. Чонгук взял их, непонимающе разглядывая. Они были такими маленькими, что легко умещались на его ладони. И вдруг до него дошло. Его глаза расширились, он поднял взгляд на Тэхена, и в них отразилось целое море чувств: неверие, потрясение, а затем — безграничное, всепоглощающее счастье.       — Это… мы?.. — выдохнул он, не в силах подобрать слова.       Тэхен лишь кивнул, и по его щеке скатилась слеза. Чонгук опустился перед ним на колени, так же, как в тот день на балу, и осторожно, словно боясь спугнуть чудо, прижался ухом к его животу. Он ничего не мог услышать, но ему казалось, что он чувствует зарождение новой жизни. Их жизни.       — Мой ангел. Mon amour. Ma joie et mon bonheur, le sens de ma vie., — прошептал он, поднимая на Тэхена сияющее, мокрое от слез лицо. — Ты подарил мне спасение, подарил мне себя, а теперь… ты даришь мне будущее.       Эта новость стала главным событием в империи. Радость императорской семьи была искренней и глубокой. Император Юллиан, глядя на своего сына и его супруга, видел не просто продолжение династии, а залог мира и процветания. Чонгук окружил Тэхена такой заботой, что тот порой чувствовал себя хрупкой фарфоровой статуэткой. Он следил за его питанием, заставлял больше отдыхать и часами читал ему вслух, сидя в их любимом саду.       Время шло, и однажды, поздней осенью, когда первые заморозки посеребрили опавшие листья, дворец огласился криком новорожденного. На свет появился наследник — маленький альфа с темными волосами отца и золотистыми искорками в глазах, точь-в-точь как у Тэхена.       Глядя на спящего в колыбели сына, которого они назвали Юнги, в честь утренней зари, принесшей им надежду, Тэхен чувствовал абсолютное умиротворение. Чонгук, стоявший рядом и обнимавший его за плечи, наклонился и поцеловал его в висок.       — Помнишь, я обещал тебе дом у озера? — тихо спросил он.       — Помню, — улыбнулся Тэхен.       — Я нашел место. Строительство уже началось. Когда наш сын немного подрастет, мы поедем туда. И там, в тишине, мы расскажем ему нашу историю. Историю о том, как его родители нашли друг друга вопреки всему и построили свой собственный мир.       Тэхен прижался к нему, глядя то на сына, то на своего альфу. Прошлое было искуплено, настоящее — наполнено любовью, а будущее, их общая вечность, мирно сопело в колыбели, обещая тысячи таких же тихих, счастливых дней. И дом у озера больше не был просто мечтой. Он был следующим шагом в их бесконечной истории, написанной не имперскими указами, а биением трех сердец в унисон.       Годы летели, словно страницы увлекательной книги, которую они читали вместе, не желая торопиться, но и не в силах оторваться. Маленький Юнги рос, превращаясь из крохотного свертка в любознательного, смешливого мальчика. Он унаследовал решительность Чонгука и вдумчивую доброту Тэхена, став живым воплощением их союза. Дворец, некогда казавшийся Тэхену холодным и чужим, наполнился звонким детским смехом, который эхом отдавался в самых дальних коридорах, растапливая вековой лед протокола.       Дом у озера, обещанный Чонгуком, давно был построен. Это было их святилище, их убежище от мира. Небольшой, но уютный особняк из светлого камня и дерева, утопающий в зелени дикого леса. Они уезжали туда при каждой возможности, оставляя на время бремя правления. Там Чонгук был не эрцгерцогом, а просто отцом и мужем. Он учил Юнги плавать в прохладной озерной воде, узнавать птиц по голосам и разжигать костер под звездным небом. Тэхен же находил покой в тишине, собирая травы, читая книги на веранде или просто наблюдая за своими двумя самыми дорогими людьми.       Именно там, в один из теплых летних вечеров, когда солнце окрасило небо в оттенки персика и лаванды, пятилетний Юнги задал вопрос, который заставил их обоих замереть.       — Папа, а почему у виконта Феделиан больше нет земель? Я слышал, как стражники говорили, что его семья обеднела.       Тэхен и Чонгук переглянулись. Они никогда не скрывали от сына правду, но старались оберегать его от темных сторон прошлого. Чонгук притянул мальчика к себе, усаживая на колени.       — Иногда, сынок, люди совершают плохие поступки, — начал он мягко, подбирая слова. — Они причиняют боль другим, думая, что сила в жестокости. Виконт когда-то очень сильно обидел твоего папу. И империя не могла позволить, чтобы человек, не знающий чести, владел землей и управлял людьми.       Юнги нахмурил свои темные брови, так похожие на отцовские. Он посмотрел на Тэхена своими золотистыми глазами.       — Тебя обидели? Но ты же самый добрый.       Тэхен улыбнулся, и в этой улыбке не было и тени былой боли. Он взял маленькую ладошку сына в свою.       — Да, было такое. Но это было очень давно. И это сделало меня только сильнее. А главное, это помогло мне понять, как сильно я люблю твоего отца. Потому что он пришел и прогнал всю тьму.       Мальчик задумался, а потом крепко обнял сначала Тэхена, а затем Чонгука.       — Я тоже буду прогонять всю тьму. Никто никогда вас не обидит.       Этот детский, но такой искренний порыв тронул их до глубины души. Они поняли, что вырастили не просто наследника, а человека с чутким и справедливым сердцем. Прошлое, которое когда-то было кровоточащей раной, теперь стало лишь поучительной историей, сказкой на ночь о победе света над тенью.       Время шло. Император Юллиан, мудро правивший долгие годы, постепенно передавал дела сыну. Настал день, когда он официально сложил с себя полномочия, и Чонгук взошел на престол. Коронация была пышной и торжественной, но для Тэхена самым важным моментом стал не тот, когда на голову Чонгука возложили тяжелую имперскую корону, а тот, что случился позже, в их покоях.       Уже не бывший наследный принц и не эрцгерцог, а полноправный Император, устало опустился на край кровати, сняв с головы венец, который тут же показался неподъёмным. Он провёл рукой по волосам, взъерошив их, и посмотрел на Тэхёна взглядом, в котором смешались и радость, и тревога, и безмерная усталость. Вся тяжесть Империи, до этого момента бывшая лишь теоретической величиной, теперь легла на его плечи ощутимым, почти физическим грузом.       Тэхён подошёл к нему, опустился на колени и бережно взял его руки в свои. Он ничего не говорил, лишь смотрел в глаза, и в этом молчаливом взгляде мужчина находил больше поддержки, чем во всех поздравительных речах, произнесённых за день. Именно этот момент, в тишине их общих покоев, вдали от сотен глаз, и был настоящей коронацией. Не власти, но судьбы. Здесь, держась за руки, они принимали своё будущее вместе.       — Теперь всё по-настоящему, — тихо произнёс Чонгук, словно не веря до конца.       — Мы справимся, — так же тихо ответил Тэхён, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Ты не один.       — Ты сейчас Император-консорт, — сказал он с легкой усмешкой. — Звучит еще более устрашающе, чем «эрцгерцог».       — Для меня ты всегда будешь просто моим Чонгуком, — ответил Тэхен, проводя пальцами по его уставшему лицу. — А я — твоим Тэхеном. Все остальное — лишь шелк и золото.       Он помог ему снять тяжелый парадный мундир, и в этой простой, привычной заботе было больше истинной власти и близости, чем во всех регалиях мира. Их жизнь изменилась, обязанностей стало больше, но суть осталась прежней. Их сила была не в короне, а в их нерушимой связи.       Первые месяцы правления Чонгука пролетели в череде неотложных дел. Он утверждал указы, принимал послов, разбирал накопившиеся за время передачи власти споры. Каждый день был испытанием, проверкой на прочность, и каждый вечер он возвращался в их с Тэхёном покои, находя в тихом присутствии любимого человека силы для дня грядущего. Тэхён стал его тенью и его светом одновременно: незримо присутствовал на заседаниях Совета, одним взглядом давая понять, кому можно доверять, а чьи слова — лишь яд в медовой оболочке. Он читал донесения шпионов, которые доверяли только ему, и пересказывал их суть Чонгуку, отсеивая лишнее и выделяя главное. Император правил, но его душа и глаза были едины с душой и глазами Тэхёна.       Рион же, напротив, становился всё более заметной фигурой. Получивший долгожданную свободу от придворных интриг и ожиданий, с головой ушёл в работу. Его кабинет, заваленный свитками, картами и экономическими трактатами, стал центром новой имперской мысли. Он разрабатывал торговые пути, предлагал реформы налогообложения и искал способы улучшить жизнь простых людей, о которых так часто забывали в погоне за величием. Тэхён, с его тонким чутьём на настроения в народе и глубоким пониманием человеческой натуры, был его главным собеседником. Их споры порой длились до глубокой ночи, но всегда приводили к взвешенным и мудрым решениям.        Его имя, прежде упоминавшееся лишь в контексте его происхождения, теперь звучало на рынках и в гильдиях. Он предложил неслыханное: снизить пошлины на зерно, ввозимое из южных провинций, чтобы сбить цены в столице и накормить бедняков. Консервативные члены Совета предрекали казне разорение, но Чонгук, доверяя расчётам брата, подписал указ. И уже через месяц рынки наполнились доступным хлебом, а ропот в бедных кварталах сменился благодарными молитвами за нового Императора и его мудрого советника. Этот первый успех окрылил Риона, и он с удвоенной энергией взялся за реформу ремесленных цехов, обещая мастерам поддержку и новые рынки сбыта.       Однажды вечером, когда осенний дождь барабанил по стеклам, а в камине уютно потрескивали дрова, Тэхён застал Чонгука склонившимся над картой империи. Он не чертил на ней победоносные маршруты армий, а водил пальцем по линиям рек и горным хребтам, соединяя точки, где можно было бы построить новые мосты, больницы и школы.       — Я думал о словах Риона, — сказал Чонгук, не оборачиваясь. — Он говорит, что Империя — это не стены крепостей, а дороги, которые связывают людей. Что сила не в мече, а в полном амбаре крестьянина. Иногда мне кажется, что он понимает в управлении государством больше меня.       Тэхён подошёл и обнял его со спины, положив подбородок ему на плечо. — Он — мозг империи, а ты — её сердце, — мягко проговорил он. — Мозг может создать гениальный план, но только сердце даёт силы и волю, чтобы его исполнить. Ты веришь ему, и поэтому его идеи становятся реальностью. Ты доверяешь мне, и поэтому трон защищён от предателей. Ты любишь свой народ, и поэтому он готов идти за тобой. В этом и есть твоя сила, Чонгук. Сила не завоевателя, но хранителя.       Чонгук накрыл его руки своей, и на мгновение напряжение покинуло его плечи. Он смотрел на карту, но видел уже не просто земли и границы. Он видел лица людей, чьи жизни теперь зависели от его решений. И страх, который он испытывал в день коронации, уступал место глубокой, осознанной ответственности. Это было не бремя, а долг. И исполнять его рядом с теми, кого он любил и кому безгранично доверял, было не проклятием, а высшим благом. Империя действительно вступала в новую эру, и её летопись только начинала писаться.       Империя вступала в новую эру. Эру, где сила правителя измерялась не только завоёванными землями, но и благополучием его подданных, где мудрость ценилась выше золота, а верность и любовь были главной опорой трона. Юллиан и Ивелин, наблюдавшие за сыновьями из своего уединённого поместья, с тихой гордостью понимали, что оставляют страну в надёжных руках. Будущее, которое они так долго строили, наконец наступило.       Они правили вместе. Чонгук был силой и волей Империи, ее мечом и щитом. Тэхен стал ее сердцем и душой. Омега занимался просвещением, покровительствовал искусствам и основал сеть приютов и больниц по всей стране. Его имя произносили с любовью и уважением в самых отдаленных уголках. Они не просто управляли — они строили мир, в котором хотели бы, чтобы жили их дети. А детей у них стало больше: через несколько лет после Юнги на свет появилась маленькая омега, принцесса Суа, с волосами цвета лунного света и озорным характером.       Однажды, уже будучи в преклонных летах, седовласые, но не утратившие огня в глазах, они сидели на той самой веранде дома у озера. Их дети давно выросли, у Юнги уже была своя семья. Тишину нарушал лишь плеск воды и шелест листвы. Чонгук взял морщинистую, но все такую же изящную руку Тэхена.       — Ты счастлив, мой ангел? — спросил он, и этот вопрос был не риторическим, а исполненным той же заботы, что и десятилетия назад.       Тэхен повернул к нему свое лицо, испещренное тонкими морщинками у глаз, которые лишь делали его улыбку теплее. Он посмотрел на озеро, на лес, на небо, а затем на человека, который был всей его жизнью.       — Мое счастье началось в тот день, когда я получил первую записку, переданную через пажа. И с тех пор не было ни одного мгновения, когда бы я не был счастлив. А ты, мое Солнце?       — Моя вечность началась в тот миг, когда наши глаза встретились поверх пыльных полок библиотеки в далеком детстве, — ответил Чонгук. — И она никогда не закончится.       Он притянул Тэхена к себе, и они сидели в объятиях друг друга, глядя на закат. Тонкая нить, связавшая их когда-то сквозь стены, превратилась в неразрывный канат, протянувшийся через всю их жизнь и уходящий далеко за ее пределы, в их общую, обещанную и обретенную вечность.

***

Мини Бонус.

«И даже после его смерти, легенда о Солнце и Луне продолжала жить в сердцах людей, напоминая им о том, что истинная любовь и верность способны преодолеть даже смерть, и что иногда самая темная тень может оказаться самым ярким светом.»

      А ведь в другой вселенной всё сложилось иначе.       Там Император, всё ещё юный, но уже познавший цену власти, не потерял свою Луну.       Судьба, словно устав от трагедий, решила подарить им второй шанс. В тот день, когда над столицей взошла кровавая Луна — предвестница беды, Император вновь увидел своего друга. Он стоял на пороге тронного зала, живой, но изменившийся: в его глазах отражались звёзды, а в волосах мерцал серебристый свет.       — Ты вернулся, — прошептал Император, не веря своим глазам.       — Я никогда не уходил, — ответила Луна, улыбаясь. — Просто ты должен был научиться светить сам.       С тех пор они правили вместе — Солнце и Луна, два начала, два сердца, что нашли равновесие. Император больше не боялся тьмы, ведь рядом с ним всегда был тот, кто умел превращать ночь в чудо. А Луна, наконец, позволил себе быть не только тенью, но и светом — мягким, спокойным, вечным.       Под их правлением страна расцвела. Люди говорили, что дни стали теплее, а ночи — светлее. В садах цвели цветы, которые распускались только при свете Луны, и Император часто гулял среди них, держа за руку своего спутника.       Они построили новый храм — не из мрамора и золота, а из стекла и света. В нём не было статуй, только открытое небо, где Солнце и Луна могли встречаться каждый день.       И когда годы шли, и волосы Императора начали серебриться, он всё так же смотрел на небо — но теперь не с тоской, а с благодарностью. Ведь его Луна была рядом, и их свет переплетался, создавая рассветы, которых прежде не знала земля.       Люди рассказывали детям сказку о Солнце и Луне, которые однажды нашли способ быть вместе. И в этой вселенной их история не была легендой о потере — она стала песней о вечной любви, что победила судьбу.       И когда на небе восходило Солнце, а следом появлялась Луна, мир знал: где-то там, за облаками, два сердца всё ещё сияют — вместе, навсегда.       Их правление было долгим и счастливым. Император, «Его Величество Солнце», теперь светил не только ярким, но и тёплым, согревающим светом, зная, что его Луна всегда рядом, чтобы смягчить острые углы и осветить самые потаённые уголки его души. Луна же, освободившись от бремени жертвы, расцвёл, его улыбка стала открытой, а взгляд — полным нежности и понимания. Он больше не был лишь тенью, но полноценным спутником, советником и возлюбленным, чья мудрость и спокойствие уравновешивали порой импульсивный характер Императора.       Они часто проводили вечера на террасе дворца, наблюдая за звёздами. Император рассказывал о своих планах, о мечтах для своего народа, а Луна слушал, иногда вставляя мудрые замечания, иногда просто держа его за руку, даря безмолвную поддержку. Их связь была глубокой, основанной на взаимном уважении, доверии и той невысказанной любви, что прошла через испытания и стала только крепче.       Император не женился на принцессе из соседнего королевства, как того требовали традиции. Вместо этого, он объявил Луну своим соправителем, своим «Сердцем Империи», тем, кто разделял с ним бремя власти и радость побед. Это решение вызвало ропот среди консерваторов, но народ, видя счастье своего Императора и процветание страны, принял его выбор. Они видели, как Император стал ещё более справедливым и мудрым, а Луна — воплощением милосердия и спокойствия.       Их династия продолжилась не по крови, а по духу. Они усыновили талантливого юношу, сироту, в котором увидели искру мудрости и доброты. Император и Луна воспитывали его вместе, передавая ему не только знания о государственном управлении, но и ценности, которые они сами воплощали: верность, сострадание, мудрость и понимание того, что истинная сила заключается в гармонии света и тени.       Когда пришло время, Император и Луна передали бразды правления своему наследнику, который вырос достойным их обоих. Они удалились от дел, но не от жизни. Они путешествовали по своей стране, наслаждаясь красотой природы, встречаясь с простыми людьми, делясь своей мудростью и просто наслаждаясь обществом друг друга. Их волосы поседели, но глаза оставались молодыми, полными любви и света.       Они умерли в один день, мирно, держась за руки, под ярким светом полной Луны. Их похоронили вместе, в том самом храме из стекла и света, который они построили. И над их могилой, в небе, всегда сияли Солнце и Луна, напоминая всем, что истинная любовь не знает границ, не подчиняется судьбе и способна создать свою собственную, счастливую вселенную, где свет и тень не противостоят друг другу, а сливаются в единое, вечное сияние. И люди, глядя на небо, знали, что их Император и его Луна продолжают править, но уже в другом, более прекрасном мире, где их любовь освещает путь всем, кто верит в чудо.

La fin est le nouveau début de quelque chose de beau.