Похищение голубоглазого парнишки.

Сколько дней прошло? Два, три или вообще четыре? Джон не мог нормально соображать. Руки и ноги затекли от одной позы, больно было даже от малейшего движения, а перед глазами плесали чёрты. Казалось, что у парня начались галюцинации. Он не мог вспомнить, когда последний раз нормально ел, ведь живот неприятно урчал и издавал противные звуки, в надежде, что хозяин соизволит пойти поесть. Джон же, даже пальцем не пошевелив, продолжает пялиться в потолок, хотя очки валялись где-то на полу. После последнего разговора с Лэмбтоном, Джон заперся в своей комнате, не желая впускать кого-либо. Даже домохозяйки, имевшие ключи от всех комнат, не решались зайти, ведь писатель ясно дал знать, что не рад гостям в "своей" комнате, когда попытался прибить Генри первой попавшейся на глаза вазой на следующий день после того разговора и послал куда подальше. Пошевелить руками удалось не сразу, потребовалось несколько попыток, но когда локти упёрлись в матрас, Джону удалось принять вертикальное положение на кровати. Чувство отвращения к себе неприятно било в груди, в то время как мозг пытался думать рационально, ничего не получалось. Скатившись по кровати на пол, Джон попытался вновь встать на ноги, и на удивление, получилось это почти сразу, исключая то, что несколько раз писатель чуть не встретился лицом с полом. С трудом добравшись до ванной комнаты, Джон облокотился об раковину. Взгляд устремился в зеркало, где в отражение писатель смутно видел: круги под глазами стали темнее, волосы грязные, а кожа побледнела от недосыпа и отсутствия еды. - Слабак, - кинул Джон самому себе, и по щеке пробежала слеза. Было больно. Нет, не физически. Было трудно представить, что тот храбрый Джон превратился в полное ничтожество после слов Болтона, тогда в подвале, когда он сказал, что Джона нет в будущем, а это означает лишь то, что он погибнет. И противно было то, что писатель просто не мог рассказать об этом хоть кому-нибудь. Тому же Дейлу такая новость нанесёт огромный удар, и тогда он начнёт опять прилегать к бутылке, а это плохо; Лили с Лукасом рассказывать просто нельзя, и если Лили будет пытаться смотреть на это всё рационально, то Лукас - нет, он всегда пытался равняться на Джона и Линча, а сейчас, когда из его жизни уйдёт и писатель, ребёнок закроется в себе; Линчу было страшно рассказывать, ведь тогда он устроит огромный скандал, ведь какого хуя Джон ничего не рассказывал ему столько времени. Парню просто хотелось узнать, почему он? Почему именно ему судьбой был приготовлен такой быстрый финал? Неужели он такой жалкий? Простояв напротив зеркала ещё пару минут, Джон сдвинулся с места, но онемевшие ноги дрожали, просили прекратить это мучение, ведь ещё немного, и они точно сложаться пополам от такой нагрузки. С трудом выйдя из комнаты, писатель вспомнил, что его комната находится на втором этаже, но останавливаться он просто не хотел, ведь если сейчас он пойдёт обратно и ляжет, то всю жизнь будет винить себя в этом. Не простит себе то, что позволил сдаться, даже не попробовав побороться. Он упёрся спиной в стену и медленно скатился по ней, пробуя уже ползком спуститься по лестнице. Пару раз ноги хватало судорогой, было больно, очень, но Джон просто останавливался, пока всё не уймётся. Уже внизу, когда он чуть не впечатался лицом в пол, Джон мог спокойно вдохнуть свежий воздух. В большом зале было открыто пару окон, из которых виднелись стволы деревьев и всякая прочая хрень у загородных домов. Писатель поднялся на ноги и, опираясь рукой о стену, побрёл по коридору. Было тихо, относительно тихо, за исключением тихого шума газонокосилки за окном, поэтому Джон не старался сохранять это спокойствие вокруг, матеря каждого на свете, спотыкаясь об свои же ноги и шипя от боли. Первая дверь, попавшая на пути писателя, была уже знакома, и от вида которой лицо парня скривилось в отвращение. Опустив взгляд ниже, Джон заметил ключи в замочной скважине, смотревшиеся слишком идеально и он, поддавшись неизвестному соблазну, провернул ключи до упора, дождавшись тихого щелчка. Дальше Джон прошёл вглубь по коридору, замечая ещё одну дверь и, открыв которую парень понял, что оказался на кухне. Она была выполнена в тёмных тоннах: чёрный деревянный стол стоял в центре комнаты, вокруг которого были расставлены барные стулья; таким же чёрным был холодильник вместе с небольшими ящиками, стоящими по всему периметру кухни. Неизвестно почему, но первым делом парень стал рыться в ящиках в попытке найти чего-нибудь стоящего или хотя бы то, что было не так страшно запихнуть себе в рот. Когда руки нащупали неизвестный предмет в дальнем углу шкафчика, Джон немного потоптался на месте, предпологая что это может быть, но тут же достал содержимое. В руке как-то необычно красиво лежали два шприца с непонятным содержимым. Писатель был уверен в своей догадке, но затуманеный разум так и твердил, чтобы Джон не сопротивлялся, попробовал, ведь это принесёт ему желаемого спокойствия, которое находилось на грани. И он поддался. Закатал рукав растянутого свитера и, сначала мешкался, пытаясь успокоить собственную совесть, мучевшую его не один месяц, но потом аккуратно, насколько позволяли трясущиеся руки, ввёл игру в вену. Джон понимал, что на наркотики можно словить зависимость, но уж лучше он сдохнет от периода, осознавая, что самостоятельно убил себя и никого, кроме себя, он винить не будет. Когда вещество начало своё действие, перед глазами стали плясать черты, ноги подкосились, и Джон рухнул на пол. Он глупо заулыбался и притянул колени к груди. Было хорошо, препарат действует решительно, а писатель уже не может разобрать, как выглядят собственные руки, которые в глазах просто расплываются.

***

Генри никогда бы не вспомнил, что на кухне, в дальнем шкафчике, последнии два месяца у него валялись несколько пачек шприцов. Бывший партнёр по нелегальному бизнесу, с которым, по непонятным причинам Лэмбтон решил закончить взаимоотношения, не забрал пачки после расторжения контракта и съебался в закат. Воспоминания подоспели только тогда, когда за дверью, казалось что будто бы на кухне, послышался громкий звук, удар об что-то. Пару секунд ушло на взвешивание всех "за" и "против", но когда в голове всплыло осознание, что там мог быть Джон, Генри подорвался с места, но когда попытался открыть дверь она не поддалась. Толкнув её один раз ничего не произошло, другой - тоже ничего, поэтому на третий раз мужчина прицелился и ударил ногой по двери, увы сломав замок, но освободившись из комнаты. Тот выбежал из кабинета, по пути споткнувшись об порог двери, но быстро восстановив равновесие, направился дальше. Дорога до кухни оказалась намного быстрее, чем в другие дни и, когда, забежав на кухню, Лэмбтон никого не заметил и уже собрался уходить, громкий всхлип из-за стола сначала заставил ноги врости в землю, а потом вновь сорваться с места. Фипинс сидел на полу, не обращая внимания на Генри. От внешнего вида парня старший, сам того не осознавая, сделал пару шагов назад. Кровь на губах, вероятней всего от прикуса, смешивалась со слезами, а кожа была болезнено-бледного цвета. Спустя несколько секунд Джон удостоил пришедшего своим взглядом. В глазах отражалась огромная боль, страх и ещё что-то,что было непонятно для Генри. Один из рукавов свитера был закатан до локтя, а на полу валялся пустой шприц. Этого Генри и боялся. Писатель качался из стороны в сторону прижав колени к груди, и тут думай от чего - от наркотиков или он просто так изображал это состояние, чтобы Лэмбтон отвёз того в больницу. Сообразив, что Джон под кайфом, Генри присел рядом, его рука прикоснулась к щеке парня. На эти действия первый не оттолкнул, не покрыл матом, не угрожал, а просто расплылся в улыбке. - Я так устал, - хриплый голос от того, что парень целую неделю не разговаривал с людьми, тяжёлый взгляд Фипинса остановился на глазах Генри, - я не хочу умирать, - прозвучало очень тихо, но последний всё услышал. Вместо ответа он аккуратно подвинул писателя к себе и заключил того в объятия. Лэмбтон ни сказал ни слова. Джону сейчас было всё равно на всё. Реакция была бы та же самая, даже если бы Генри приставил пистолет к его виску. Они просто сидели на холодном полу, пока один из них не подал голос: - Знаешь, я не считаю тебя каким-то злодеем, но смотря назад в прошлое, на то, сколько боли ты причинил не только Линчу, но и мне, я вообще не понимаю что чувствую по отношению к тебе, - Генри не стал отвечать на вопрос, да и зачем, Фипинс его явно не слушает. - Прости, - прозвучало тихое мужское бормотание, - за всё дерьмо, которое я сотворил с вами, пожалуйста. Фипинс закинул собственные руки на спину Генри и, сжав пальцами чёрную жилетку, навзрыд заплакал. Из-за наркотика в крови он уже вообще не понимал, что происходит у него в голове. Он лишь отчётливо ощущал как намокла ключица, которая была непрекрыта свитером, ощущал, как мелко дрожит чужое тело, но не мог ничего с этим сделать. Они сидели на полу в кухни десяток, а может быть и больше, минут, пока Джон не потерял сознание от наркотиков. Лэмбтон, заметивший это, аккуратно поднял его на руки и направился в его комнату. Когда он поднялся на второй этаж, уложил того на кровать, он был готов бросить всю эту затею, ведь уже сам понимал, что если зайдёт дальше, может ухудшить ситуацию. Он пару минут наблюдал за спящим писателем, разглядывал его опухшие от слёз глаза, розоватые губы, которые хотелось поцеловать. И ведь он почти сделал это. Опомнился, когда, поставив руки по обе стороны от Джона, навис над ним и наклонился к его губам, но тут же остановился. Нет, ему нельзя. Выпрямившись, он поправил жилетку и развернулся к выходу, но не сдвинулся с места, почувствовав, что его держат за край этой же жилетки. - Полежи со мной, пожалуйста, - тихий охрипший голос заставил ноги врости в землю, но в следующее мгновение Генри обернулся, наблюдая за тем, как Джон борется с желанием закрыть глаза и дальше лечь спать. Лэмбтон медлил, но всё таки забрался на кровать к парню, залез под одеяло и стал наблюдать. Джон же, почувствовав что кровать рядом с ним прогнулась, перевернулся на другой бок и поближе лёг к тёплой телу, прижимаясь к нему, но несильно. Тогда, после этого их можно называть врагами? Не думаю.