не смог снова полюбить

Пожилой мужчина необычайно энергичным шагом заходит в комнату. А точнее, в просторный зал, заставленный осветителями и видеокамерами. Вокруг него суетится парнишка, постоянно задавая какие-то вопросы и делая пометки в телефоне. Окружающие улыбаются, ведь им сразу становится понятно — это ассистент. Он снова начинает что-то тараторить, а его наниматель теряет терпение: — Чонин! Разберись с этим сам, у меня голова уже болит. — Хорошо, мистер Хван. Прошу прощения, — парень кланяется и, наконец, убирает телефон. — Может вам что-то нужно? — Чтобы ты ушёл на… четыре часа. — Оба знали, что сегодняшняя съёмка продлится ровно столько же. — Но мистер Хван! — Я все сказал, мистер Ян. Покиньте помещение. И Чонин ушёл. Конечно, он волновался за своего начальника, но прекрасно знал, что лучше не вступать с ним в конфликт, так как это могло понести за собой огромное количество проблем. Влияние Хван Хенджина было неоспоримо во всем мире. Его картины выставлялись в лучших галлереях, самые известные работы были давно выкуплены Лувром и Британским музеем искусства. Он мог закончить карьеру любого художника, если пожелает, так чего стоит испортить жизнь какому-то парнишке? Ян был у него шестым ассистентом за год и пока, по словам адвоката Хвана, держался дольше всех. У Хенджина был тяжелый характер и Чонин верил, он хотел верить, что на это есть причины. Стоило парню закрыть за собой дверь, как к мужчине подошла девушка и протянула руку: — Рада снова вас видеть, мистер Хван. — И я вас, мисс О. — Напоминаю, вы можете называть меня просто Хэвон. Мы ведь в Корее, а вы аджосси для меня. — Я уже начал забывать, насколько здесь важны формальности. — Ничего страшного, вы давно здесь не были, — девушка проследовала к креслам, на которые были направлены камеры. — Да и путешествовали столько, многое забывается, когда посещаешь сотню городов в год. — Вы удивительно правы, дорогая. Интервью началось. Сегодняшний съёмочный день повествовал о студенческих годах Хван Хенджина, об университете искусств, который он вспоминал с теплотой. О его друзьях, художник часто говорил о Со Чанбине, он писал отличные стихи и делал отвратительные коктейли, которые они очень любили. Как они прогуливали пары, чтобы порисовать граффити на стенах, как их задерживала полиция, а строгий отец запирал его друга дома на месяц, стоило только выйти за пределы участка. И конечно, он помнил Кристофера Бана, который учил его английскому долгими ночами, когда Хван решил переехать в Америку. А ведь он даже не знает, где Крис сейчас. — Когда вы виделись с ним в последний раз? — Произнесла журналистка, прерывая уж очень затянувшийся рассказ о посиделках, когда Хван заставил Кристофера съесть три порции острой лапши, а тот заплакал еще на первой, — Я правильно понимаю, что это было около семи лет назад? — Вы, журналисты, так любите получать информацию коротко и ясно. Но я не приемлю такое. Вы сами, Хэвон, пригласили меня на это интервью и я согласился. Я сразу сказал, что буду откровенен и отвечу на любые вопросы. Но и вы будьте готовы потокать моей старческой сентиментальности. — Прошу прощения, мистер Хван, — девушка учтиво поклонилась и начала нервно листать заметки, — итак, через 2 года после окончания университета вы улетели в Нью-Йорк. Какого это, перелететь весь мир и начинать жизнь с нуля? — Ох, дорогая, тогда бы я этого не признал, но сейчас с полной уверенностью говорю: это страшно. Я был совсем один и оскалился на всех, словно загнанный в угол зверь. Мне кажется, именно тогда я наделал больше всего ошибок. — Например? — Набил первую татуировку, — Хенджин снимает пиджак и заворачивает рукав рубашки, открывая вид на покрытие рисунками и всевозможными надписями руки. Еще немного отдовинув ткань вверх, он указал на татуировку корабля. — Здесь была надпись. Естественно, я ее перекрыл, с возрастом она стала казаться ужасным клише. — И что там было написано? — «Если я снова смогу полюбить, будет ли это лучше, чем тогда?». Можете ничего не говорить, Хэвон. Набить сверху корабль было лучшим решением. — Эта татуировка адресована кому-то? — Конечно! Тату, когда-то покрашенные в ярко-красный цвет волосы и мои прокуренные легкие — все посвящено одному человеку. — Этот человек так сильно повлиял на вашу жизнь? — Мы, кажется, говорили про мой переезд? — Уходите от темы, мистер Хван? Вы говорили, что ответите на все вопросы. Мужчина разразился громким смехом и придвинулся ближе к журналистке. Лед между ними таял, хоть и очень медленно: — Мои слова сыграли со мной злую шутку, — Хван поправил волосы и наклонился вперед, — но давайте все же о переезде. Девушка в ответ лишь кивнула и продолжила задавать достаточно очевидные вопросы, которые на монтаже, скорее всего, вырежут. Все прекрасно знают где и кем работал Хван Хенджин, ведь он сам, прежде чем уволиться, разрисовал эту кофейню изнутри. Мужчина понимал, что это может пойти на пользу хозяевам заведения. И сейчас это одно из самых популярных мест Нью Йорка, а собственники и их дети обеспечены на всю оставшуюся жизнь. Картины Хвана — это абстракции и пейзажи, которые могут вписаться в любую атмосферу. — Вы характеризуете себя как пейзажист, абстракционист и эксприссионист, верно? — Девушка аккуратно зачеркивает вопрос «почему вы никогда не рисовали портреты?», потому что он рисовал. Хван не знал, но О Хэвон провела достаточно глобальное исследование его творчества. Многие искусствоведы не позволяют себе такого, пока художник жив, чтобы жизнь творца не была открыта всем. Но Хэвон не искусствовед, она — журналистка, причем очень хорошая. Именно поэтому, пару месяцев назад она зашла в кабинет адвоката Хенджина без стука: — Здравствуйте, мистер Ли. — Я сейчас вызову охрану. — Не стоит, я просто поговорить. — Милочка, — мужчина устало вздохнул и встал из-за стола, — если господин Хван что-то сказал про вашего клиента, не используя оскорбления или угрозы, предъявлять вам нечего. — С чего вы взяли, что я пришла именно по поводу мистера Хвана? И что у меня есть какой-то клиент? — Во-первых, без стука ко мне врываются только из-за Хенджина, — на лице адвоката появилась довольная ухмылка, которую девушка мысленно сравнила с кошачей, — а во-вторых, он мой единственный клиент. Так зачем вы пришли? И как вас вообще пропустили? — Я просто показала им это, — журналистка достала значок «СМИ» и протянула мужчине, — И да, вы правы, я пришла по поводу Хван Хенджина, но вопросы я буду задавать вам. — Вы же понимаете, — он еще раз посмотрел на значок, — мисс О, что я откажусь? — Понимаю. Но тогда я пойду к другому мистеру Ли. В прошлом Хан Джисон, если я не ошибаюсь. — Угрозы? Адвокату? Как не профессионально. — Ну что вы, мистер Ли, — девушка села на стул и посмотрела на мужчину, ожидая, пока он сядет напротив, — В отличие от вас, я действую в рамках закона. Так она раздобыла адрес и номер телефона Со Чанбина, взамен дав обещание, что мужа Ли Минхо не побеспокоит. Джисон сейчас проходил лечение и лишние беспокойства ему не нужны. Хэвон согласилась, так как уже знала, что у Ли Джисона один из видов деменции — болезнь Альцгеймера и он попросту мог и не вспомнить, кто такой Со Чанбин, Кристофер Бан и даже Хван Хенджин. А журналистка хоть и была жесткой, но не жестокой. Вернувшись в Корею, она полетела на остров Чеджу, где давний друг известного художника владел небольшим отелем. Стоило Хэвон войти, парень на ресепшен понял, кто она и провел к нужному кабинету. Со Чанбин выглядел намного доброжелательнее, чем его друг. Он сразу же пригласил девушку присесть и угостил кофе. Наверное, Ли Минхо вел себя так же, если бы она постучала, прежде чем войти. А пока журналистка задавала директору отеля множество вопросов, стараясь обходить один, чтобы не спугнуть. Сам вопрос звучал так: чьи портреты хранятся дома у Хван Хенджина? И не только они, но и огромное количество рисунков влюбленной пары. Эти картины художник никогда не выставлял на продажу, даже не показывал их. Однажды они просто промелькнули в одном из интервью, которое снималось в доме мужчины и он назвал их «неудачными работами». Но все понимали, что это не так. Журналисты пытались выведать, что это за рисунки, но безупешно. Лишь коллега Хэвон, прежде чем уйти на пенсию, передал ей небольшую крупицу информации, можно сказать, просто слух о том, что великому художнику когда-то разбили сердце. Это казалось незначительным, все люди влюбляются, вступают в отношения и расстаются. На планете восемь миллиардов сердец, которые были или будут разбиты. Но Хенджин заявлял, что никогда не любил по-настоящему. На каждом интервью, в течении всех тридцати лет его карьеры, он утверждал, что не состоял в отношениях и ему это не было нужно. Он жил ради искусства. И вот вновь, флёр таинственного никем не покоренного творца спадает, стоит лишь копнуть глубже. Со Чанбин резко поднялся с кресла и подошел к окну. Он долго смотрел куда-то, обдумывая заданные девушкой вопросы: — Вы же понимаете, что я ваш последний источник информации, не считая Джина? — когда мужчина повернулся, журналистка заметила, что он нахмурился, а плечи были напряжены. Плохой знак. — Бан вам даже дверь не откроет, терпеть не может журналюг. — Журналистов. — Да мне все равно. Я тоже вас, кстати, не люблю. Когда Хван продал картину за сто миллионов долларов, в моем отеле была очередь. И совсем не на заселение. Вы далеко не первая, кто пытается узнать что-то о его жизни. — Но я та, кто позвонил вам на личный номер, — девушка не собиралась отступать, ей нужны были ответы, — Я перетела через океан, чтобы раздобыть его. И вы согласились на встречу. — Мы не поднимали эту тему семь лет, Хэвон. А до этого лет двадцать вообще боялись упоминать этого человека. — Что случилось семь лет назад? — Я не имею права. — По вашему я приехала зря? — Я думал, вы будете спрашивать лишь о самом Хенджине. — Вы ошиблись, бывает со всеми. Давайте продолжим. — А вы напористая. Хенджин был таким же в молодости, лез до последнего. — И посмотрите, чем это обернулось! — в ответ она услышала громкий хохот. — Всемирной известностью и безграничным одиночеством, Хэвон! Вот, чем это обернулось! Хван был настырным, упертым и очень злым по отношению даже к самым близким для него людям. Я давно не являюсь его другом, понимаете? Еще тридцать чертовых лет назад, он бросил всё и всех, уехал на край света, потому что какой-то музыкант сказал, что Хенджин ему больше не нужен! Я живу с чувством, что меня предали все это время. Звонил ли он мне? Нет. Извинялся? Нет. Злюсь ли я? Да, до сих пор злюсь. Будь он здесь, я, скорее всего, набил бы ему морду, понимаете? За своими идиотскими страданиями по какому-то парню, с которым они были вместе лишь несколько месяцев, он не заметил, как ранил всех вокруг. — Хенджин был так сильно влюблен? — До безумия сильно, — Чанбин вернулся на свое место, подпер голову руками и взглянул прямо в глаза журналистке, — Как бы я не был обижен все эти годы, более я вам ничего не скажу. Это его жизнь, его тайна и я не имею права всё рушить. — Может, вы скажите хотя бы имя? — Имя для журналиста — это слишком много. Спросите самого Хвана. И это действительно единственное, что оставалось девушке. Спросить у художника лично. И вот сейчас, сидя перед ним, Хэвон замялась. Она боялась спугнуть его, разрушить такое хрупкое доверие, которое, словно карточный домик, они оба выстроили за время интервью. — Ну так что, Хэвон. У вас остались еще вопросы? — мужчина наклонил голову в ожидании. Прошло всего два часа и Хенджин не понимал, что еще можно у него спросить. — Я хотела узнать о работах, которые вы не выставляли. — О моих неудачных рисунках? — Хван усмехнулся — В них нет ничего особенного, я не могу всегда рисовать идеально. — Я не говорю о неудачных. Понимаете, Хенджин, за всю свою карьеру вы нарисовали огромное количество удивительных картин, которые отражают ваш взгляд на окружающий мир, на природу и политику. Но в них нет одной очень важной детали. — Какой же? — Что было у вас в сердце все это время? — В моем сердце? — Да. И помните, вы обещали быть честным. В этот момент Хенджин достал телефон, а сердце девушки замерло. Сейчас он позвонит ассистенту, чтобы тот его забрал и попросит ничего из интервью не выкладывать в сеть. А затем разрушит карьеру журналистки, Хэвон больше никогда не возьмут в приличную газету или журнал. Но как же она ошибалась, ведь художник просто открыл галлерею в телефоне и передал ей. Там были фотографии картин, на которых изображен молодой парень, но это совсем не автопортреты. У молодого человека черная подводка на глазах, широкая улыбка и щенячий взгляд. Возможно, Хван просто так видел его и парень с рисунков выглядел по-другому, но каждая линия, каждый штрих передавал бесконечную любовь автора к нему. Цвета были контрастыми, но достаточно сглажены, делая изображение более аккуратным и нежным. А в углу стояла подпись Хенджина и дата. — Знаете, мистер Хван, рисунки 30-летней давности единственные, в которых так много о… даже не знаю, как сказать. — О любви, девочка моя. Там очень много о любви. И это действительно так. Я очень любил этого человека. — Как его зовут? — Ким Сынмин, если это что-то вам даст, — мужчина забрал телефон и откинулся на кресле, — знаете, я надеялся, что не доживу до разговора о нем. — Простите, если вам некомфортно. — Но вам же интересно, правда? — Всем интересно, мистер Хван. — Вы только ради этого затеяли интервью? — В том числе. Мистер Ли говорил, что вы будете не рады услышать подобное. — Минхо рассказал вам о Сынмине?! — Еще немного, и глаза художника полезли бы на лоб. — Нет, это был Со Чанбин, — в ответ девушка получила лишь тяжелый вздох. Они действительно уже давно не были друзьями, — но он был на эмоциях и единственное, что сказал, так это о безумной влюбленности в «какого-то парня, с которым они были вместе лишь несколько месяцев». Это цитата. Тогда речь шла о Ким Сынмине? Мужчина кивнул, не понимая, что еще говорить. Он не хотел, он так старался спрятать это глубоко в самом дальнем углу своего мозга, раз уж насовсем выкинуть эту часть жизни никак не получается. В груди неприятно заныло, словно легкие начали сужаться, сдавливая сердце и остальные органы. Совсем недавно появившая рана на этой глупой и доверчивой мышце начала кровоточить, заставляя вспомнить тот злополучный день в Сеуле. Хван не хотел говорить об этом, но бежать было некуда, он обещал быть честным с этой очень настойчивой девушкой. — С чего мне начать? — Кем для вас был Ким Сынмин? — Всем? Буквально, я не знаю, как еще объяснить. Мы были вместе около восьми месяцев, я любил его и думал только о нём. Я правда очень любил Сынмина. — Но, в такоем случае, почему вы уехали? — Хэвон, вы забегаете сильно вперед, — мужчина поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее, понимая, что рассказ, который он начинает, будет долгим, — Сынмин был человеком, который всегда заставлял меня смеяться. Не важно, была ли это шутка, глупая фраза или же он сидел как-то не так. Я всегда смеялся, а он говорил, что мой смех — лучший звук на планете. Он был музыкантом, так что я думаю, не врал. Когда мы познакомились, Кристофер учил меня кататься на скейтборде, но все никак не выходило, я даже порвал новые джинсы. Потом к нам подошел какой-то парень, начал объяснять, но я все пропускал мимо ушей. Я смотрел на него и не мог понять, как может существовать такой красивый человек. Но, естественно, сделал вид, что все понял. Попробовав снова, я выглядел настолько глупо, что Сынмин не мог перестать смеяться надо мной. И именно в этот момент я проиграл, сказал какой-то идиотский комплимент, на что он рассмеялся еще больше. А затем позвал меня на свидание. Наши отношения развивались так быстро, в порыве страсти, с миллионом признаний и громких обещаний, которые невозможно выполнить. Мы были так влюблены, он всегда брал меня за руку, в любой удобный момент. Сынмин любил, когда я заплетал волосы в хвост и пытался сделать подобное себе, на коротких волосах это выглядело так нелепо и я смеялся. Я очень много смеялся рядом с Ким Сынмином. Сынмин, знаете. этот придурок любил будить меня криками, пока бегал по комнате, словно ему не двадцать лет, а все шесть. Он мог схватить гитару и начать играть мне Old Yellow Bricks, пока я сквозь сон не начну подпевать. Я обожал Arctic Monkeys в то время и он знал, что я не смогу злиться под эту песню. А когда я спокойно делал домашнее задание для университета, он мог забрать все мои краски и мне приходилось гоняться за ним по нашей маленькой квартирке, обещая разбить все гитары, что у него есть. У меня аллергия на кошек, поэтому он невзлюбил их, потому что они «заставляют моего Джинни страдать, а я не хочу, чтобы ты страдал». Такая идиотская фраза, так еще и лживая. Тогда я об этом не знал и считал его слова самыми романтичными на свете. Во время его концертов, когда мы встречались взглядами, он словно пел лишь для меня. А я всегда стоял в первом ряду и смотрел только на Сынмина. Сейчас я даже не помню имён других участников его группы. Когда он смотрел в мои глаза, его улыбка сияла настолько ярко, что могла осветить весь Сеул за секунду. Мне хотелось запечатлеть ее в памяти навсегда, поэтому я очень много рисовал. И только его, никаких пейзажей, других людей, ничего. Только Сынмин и я, навсегда. Как мне тогда казалось. Я был готов рисовать его всю оставшуюся жизнь, если бы он позволил. И ему, на самом деле, нравилось просто так часами лежать, пока я делал наброски. Один из самых лучших моментов в моей жизни, когда я не мог подобрать цвета для одной из университетских работ, то Сынмин подошел и, положив руку мне на грудь, сказал «все цвета и оттенки отражены в твоем сердце, просто закрой глаза и представь». Это помогло, а потом оказалось, что именно так он сочинял музыку. Закрывал глаза и представлял. Я так сильно в нем это любил, до дрожи в коленях, до потери сознания. Без него мир не такой яркий, а может просто со временем он стал таким блеклым. Когда он был рядом, все становилось лучше. Мне хотелось жить, дышать этим чертовым сеульским воздухом, улыбаться прохожим и разговаривать с ними. Я уже видел наше будущее: легендарный музыкант и великий художник. Наверное, я звучу как сумасшедний старик, который романтизировал свою молодость, лишь бы перекрыть боль, которую она оставила. — Что вы, мистер Хван, совсем нет. То, как вы говорите о нём… я не уверена, что когда-то чувствовала подобное. — И это хорошо, потому что такая любовь остается с тобой до конца жизни. Её невозможно отпустить или забыть, она живет в твоем сердце, даже если человека больше нет рядом. — Она так и осталась с вами? Любовь к Ким Сынмину? — Как я уже сказал, да. Она всегда будет со мной, какой глупостью бы это не казалось. И мне нравится сохранять и идеализировать это, ведь ничто не идеально, если мы сами не сделаем это таким. — Значит, ваши отношения не были идеальными? — Нет конечно, — Хенджин усмехнулся, — мы часто ссорились, просто с годами, не хочется об этом думать. Никчему в моем возрасте лишний стресс. Тем более, когда воспоминания о нашем расставнии причинили достаточно боли. — А почему вы. — Расстались? Ох, дорогая Хэвон, я долго не мог этого понять. Мне действительно понадобилось несколько лет, чтобы догадаться. Как бы сильно Сынмин не был влюблен в меня, его сердце навсегда принадлежало другой и я не мог с ней соперничать, — Хван улыбнулся, но в глазах отражалась лишь печаль — Я говорю о сцене. Он ужасно любил выступать, сильнее, чем можно любить какого-либо человека. Во время одного из концертов, Сынмин сделал жест, который заставил всю толпу визжать от восторга. Он вынул сердце и оставил его на сцене. Это был момент, когда наши отношения закончились, хоть мы этого и не понимали. Мужчина встал и подошел к окну, а Хэвон подала знак операторам, чтобы ты выключили камеры и вышли. Встав позади художника, девушка положила руку ему на плечо, собираясь завершить интервью: — Аджосси, я. — Это так странно, Хэвон. Я каждый день на протяжении тридцати лет думал о нем, но стоило заговорить, а не просто хранить его в своей памяти и мне снова больно, — Хенджин достал сигареты и закурил, — идиотская привычка во время стресса, извините. — Все в порядке, мистер Хван. Мы можем закончить интервью на этом, а если хотите, продолжим завтра, не упоминая Ким Сынмина. — Я подумаю, а Чонин сообщит вам утром, хорошо? — Конечно, — девушка кивнула и Хван ждал, что она покинет комнату, но та, немного замявшись, вновь заговорила, — Можете ответить на последний вопрос? Это не для записи, мне самой интересно. — Все, что угодно. Я обещал быть честным. — Вы бы хотели еще раз встретится с Сынмином? — Конечно хотел бы, но уже не могу. — Почему? — Он умер, Хэвон, — последний затяг и окурок летит в приоткрытое окно, — семь лет назад, когда я последний раз прилетал в Корею, то был здесь на его похоронах. — Мои соболезнования, мистер Хван. — Все в порядке, дорогая. Я живу с этим уже много лет. И сейчас меня больше беспокоит другой человек. — Вы говорите о Джисоне? — А вы всё изучили, — мужчина усмехнулся, наверное, в сотый раз за это интервью, — Да, о Джисоне. Ему иногда тяжело меня вспомнить и я боюсь, очень сильно боюсь, что он забудет наш спор. А мы. черт, мы поспорили, что я сдохну первым, — девушка услышала тихий всхлип и подошла ближе. Хотелось обнять Хенджина, наплевать на все формальности, но она никак не решалась. Хэвон даже представить не могла, каково это, похоронить любовь всей своей жизни и ждать медленно подступающей смерти друга. Хван пережил огромное количество боли и пытался притупить ее через свои творения. И рассказывая сейчас ей всё это, пытался вновь перекрыть скорбь, которая постепенно съедала его изнутри. Хенджин вернулся в кресло, смахнув слезы и натягивая фальшивую улыбку: — Если у вас еще остались вопросы о Сынмине, то можете задавать. — Не хочу утруждать вас лишний раз, мистер Хван. Давайте все-таки продолжим завтра? Мужчина кивнул, и, попрощавшись, покинул комнату. На следующий день интервью так и не состоялось. Хэвон утром позвонил Ли Минхо и запретил выкладывать какие-либо отрывки с интервью в сеть. Девушка не стала возражать, так как все понимала. Хенджин открыл ей свое израненное сердце и она не собиралась наносить еще одну рану. Она уважала решение Хвана и лишь попросила передать ему слова благодарности и что обязательно попробует купить одну из его картин. А через пару месяцев ей пришла посылка, в которой лежал плотно запечатанный холст, на нем были изображены руки, крепко держащиеся друг за друга. На дне коробки лежало письмо лишь с одним предложением: «Не дарите своё сердце, если не уверены, что получите чьё-то в ответ. Хван.»