На поводке

На шее покоится кожаный ошейник с кольцом, от которого тянется ремешок поводка. Они оба полностью обнаженные, распаленные до предела, с краснеющими от жара щеками, искусанными друг другом губами, растрепанными волосами и поблескивающими темными глазами, в которых написаны все чувства – сейчас нет смысла их прятать. Чуя накручивает поводок на руку и тянет на себя, вынуждая приблизиться. Дышать становится еще сложнее – ошейник и в спокойном состоянии немного затрудняет дыхание, а уж если заставить его сжаться, то останется лишь пытаться захватить губами те малые крупицы кислорода – и Осаму не может сделать что-либо, кроме как резко податься вперед, ведомый внезапным натяжением. Они сталкиваются зубами, целуясь страстно, глубоко, не прекращая кусаться, приводя губы друг друга в полный раздрай – ещё пару дней после они будут болеть, кровоточить при неудачной улыбке, но сейчас это ни капли не волнует никого. Натяжение не ослабляется, и Дазаю приходится вовсе пересесть к Чуе на колени, чтобы иметь возможность вдохнуть хоть немного воздуха – не сказать, что ему не нравилось чувствовать это удушение и власть над собой, но организм, увы, требовал кислорода в легких и вполне мог начать грозиться прекратить свою работу вовсе. Но Накахара и не против – вернее сказать, этого он и добивался, а потому позволяет шатену усесться на свои бедра, прижаться ближе к телу, пусть и кажется, что стоит им прикоснуться друг к другу – и сгорят адским пламенем. Он ослабляет натяжение поводка, позволяет сделать глоток кислорода, но следующим поцелуем собственноручно забирает его. Свободная рука сначала ложится на бедро, вжимается в мягкую кожу пальцами, оставляя быстро пропадающие отметины, а после с тем же нажимом скользит выше, укладываясь на задницу. Осаму негромко мычит рыжему в губы – ладонь прохладная и скользкая от смазки, что осталась на ней, и сжимает плоть до легкой боли, пусть и боли приятной, определенно ему нравящейся. Чуя в ответ кусается и скользит еще дальше, одновременно двумя пальцами снова проникая внутрь и касаясь чувствительного места, задерживая это касание и заставляя неконтролируемо содрогнуться. Правда, довольно быстро это прекращается, и ощущение наполненности пропадает, заставляя коротко проскулить. Тонкая рука дразнящими, едва ощутимыми движениями проходится по рельефу пресса, опускается на пах, ведет от основания до головки, касаясь ее уже чувствительнее и заставляя Дазая издать сдавленный стон точно в губы Чуе. Правда, ровно в этот момент последний отстраняется, боле не скрадывая эти звуки, поэтому следующий полустон отражается от стен комнаты легким эхом. Большой палец ложится на головку, в то время как остальные смыкаются ниже, и массирует, давит, скользит круговыми движениями, опускается чуть ниже, проходясь по чувствительной уздечке, выбивает все больше стонов. Вторая рука продолжает тянуть ошейник, заставляя задыхаться, и меж поцелуями Накахара ухитряется смотреть сверху вниз, с явной властностью в карих глазах, заставляя Осаму сходить с ума еще больше и бессильно подчиняться, вновь и вновь морально умирая под его действиями, которые становятся все резче, ощутимее, чувствительнее. Ему не нужно много времени – постоянные касания к простате во время растяжки, срывающие с губ стоны и мольбы о большем, сделали свое дело, заводя до невозможности. Чуя доводит его до предела рукой, лишь мгновение с явным довольством наблюдая за содрогающимся в оргазме Дазаем, а после, контролируя чужое тело натяжением поводка и рукой, что скользнула с члена под спину, укладывает его на постель и одним плавным, медленным движением входит внутрь, вынуждая прогнуться в спине и разомкнуть губы в немом стоне. Ремешок падает, боле не удерживаемый Накахарой, обжигает прохладой обнаженную грудь и сползает на постель, потому что руки теперь ложатся на тело Осаму. Дазай такой горячий, растянутый и до ужаса чувствительный, и Чуя проникает глубоко, полностью, набирает темп постепенно, пусть и от медленного шатен вовсе не медленно сходит с ума. Трахать Осаму после его оргазма – это постоянно удерживать на месте извивающееся от переизбытка эмоций и ощущений, гиперчувствительности тело, ловить падающие с губ стоны, переходящие во вскрики от дикого ощущения заполненности, порождающего приятное, но доводящее до безумия тянущее чувство, сцеловывать непроизвольно выступающие на глазах слезы и чувствовать касания, множество касаний – руки, давно оставшиеся без привычных бинтов, просто потому что наедине можно без них, цепляются за плечи, расцарапывая их до крови, предплечья, обхватывают шею, притягивая ближе, вплетаются в рыжие волосы, сжимая, потому что непроизвольно хочется их чем-то занять. Непрерывно произносящееся имя Накахары тонет в бесконечных стонах, в то время как он сам зацеловывает распухшие от страстных поцелуев губы, щеки, влажные дорожки от слез, шепчет слова похвалы, едва перекрывая голос Осаму. — Ну же, ты ведь такой хороший мальчик, ты сможешь, ты умница... Я позабочусь о тебе должным образом, тише, тише, мой хороший. Дазай задыхается собственными стонами и не может вымолвить ни одного связного предложения, и мягкие волосы Чуи так приятно ощущаются под его руками, что выпутываться даже не хочется, да и в принципе нет никакой надобности. Была бы возможность – он бы наблюдал за тем, как собственные пальцы путаются в рыжих прядях – ох, он любил это дело – но сейчас возможность была лишь терять способность здраво мыслить, терять ощущение пространства и времени, тонуть в сводящих с ума чувствах. — Чуя... Я не могу... Я не смогу второй раз, Чуя, подожди, Чу-уя... Чуя знает, что сможет. Чуя беспрерывно повторяет ему это, удерживая тело сильными руками за бедра, пусть Осаму и дрожит и извивается, не в силах лежать спокойно. Чуя покрывает поцелуями лицо, касается губ, затягивая в очередной глубокий длинный поцелуй и отрываясь лишь когда Дазай сам отстраняется, жмурясь от переизбытка эмоций и срывисто повторяя, что больше не может. Лбом утыкается в плечо рыжего, и тот вздрагивает от неожиданного ощутимого укуса. Осаму сжимается вокруг его члена, содрогается сильнее, и даже Накахаре сложно держать его на месте, привычный ритм движений сбивается, а между их телами становится влажно и горячо, и шатен стонет, прижимая Чую ближе к себе, стонет и не может сдержать дрожь, потому что член все еще в нем, а он до ужаса чувствительный, и эта заполненность и тяга заставляют терять голову, не позволяя издавать хоть какие-то звуки помимо скулежа. Накахаре хватает пары толчков чтобы самому достичь оргазма, пытаясь все-таки удерживать выгибающегося Дазая, он склоняется к нему, ведомый давлением рук на затылок, и хвалит, хвалит, хвалит... Его собственный стон тонет в очередном поцелуе, и они оба чувствуют облегчение и приятную усталость, когда вязкая жидкость наполняет Осаму изнутри. Чуя мягко выскальзывает из него, не прерывая поцелуя, который из страстного и горячего становится более мягким. Валится на бок рядом с шатеном, обвивая его тело руками и крепко прижимая к себе, и чувствуя, как тот обнимает в ответ, руками и ногами, а тело все еще заходится в дрожи. Он зацеловывает его губы, лицо, продолжает шептать, что Дазай умница, поглаживая по волосам, позволяя успокоиться. Руки лишь на мгновение прекращают свои действия с явной толикой нежности, скользя к шее и расстегивая ошейник, позволяя набрать полные легкие воздуха и убирая его куда-то в сторону. Вновь прижимает к себе, целует медленно и лениво, чувствуя, как тело в его руках постепенно успокаивается. Дазаю определенно нравится то, что Чуя делает с ним.