Погаси мой пожар

Дороги в пустыне всегда ведут к Сорбе. Городу саванн, что простирается среди двадцати трёх столпов главной Богини. Городу, на флаге запечатлевшего голубя, в котором живут солнечные чародеи. Куда ни глянь — единый простор. Да ветер, что гонит огонь и тучи. И тишина. Ни птиц. Ни людей. Никого. И ничего. Даже солнца. Один только ворон, летящий с севера. Сорба охвачена пламенем. Небо по прежнему сереет. Почерневший город, пустой и измученный. Мальчик падает на колени, лицом к земле прижимаясь, и кричит. Надеясь перекричать вопли призраков, буйное пламя, надеясь найти её живой. Чудом уцелевший, среди оранжево-синего пламени, возвышается золотой флаг рода Асаи с их знаком — цветущим ярко-алым маком. Мальчик забирает ткань с собой, вытирая подступающие слёзы рукавом одежды.

Незначительны слова, когда немного опоздал.

Затравленными глазами она прощается с городом, спрятавшись за большим камнем. Никто им не помог. Никто их не спас. «О, небеса! Всесильная Богиня Атакама» Нет такого героя. А может, они герою враги, не заслуживающие милосердия? Милосердие, как много значит для тепла души. В чём смысл этого плода, если итог неутешительный? Пожинать пепел, — испачкаться одеждами, ладонями, душой, — задыхаться гарью. «Взови к Ниуэ да силу древних огней призови» Внутри выжжено вспышкой синего пламени, что пожирает золотое. Рушатся дома, опадает с небес пепел. Разве это цена милосердию? «Я — Асаи Руми» (Сбежать бы из мёртвого города.) Покажи, мне, покажи, магия древних, чей злой умысел ответил так на добродетель. Свой морок насылая, вздрогнет... Магия.

* * *

Женщина встревоженно поднимает лицо. Тьма клубится сверху. Ей не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Гуляющие по храму ветерки отступают, стихая вдоль стен и фресок, как только маг входит. Молчание — его извечный спутник. Чёрный дым ползет по полу, огибает сидящую на коленях женщину, проносится над махута, канареечной тканью с капельками крови и прядками черных волос, что под предметом лежат. Пространство храма заполняет тьма. Маг поднимает руку, и тьма, имеющая четкие очертания, потоком черной субстанции обволакивает тело, проникает в ноздри, уши, рот. Женщина задыхается. Однако не сравнить с реальным удушьем. Да, конечности стянуты спазмом — не шелохнуться. Натянуты так, будто их вот-вот вырвут с места, но боли нет. Лишь учащенный пульс, смешанный с ужасом ощущения приближающейся смерти, — единственное похожее на удушение. Страх в ней напрочь отсутствует, поэтому повинуясь мысли, содрогается земля. Рефлекс, химия — отвечать на тьму искрами магии.

Она не боялась огня. Ни девчонкой, ни взрослой. Боялась она одного — потерять детей и мужа. Лучше б первой помереть, восклицала женщина в мыслях, а сама вышивала длинными ночами на белом саване маленькую сирень.

Власть тьмы держится недолго. — Повернись, — приказывает маг, голосом мощным, будто отразившийся от стен эхом. И тьма тоже повторяет за ним. Ему увидеть лицо её просто необходимо, чтобы восполнить собственную утрату.

Он давно позабыл что это — чувствовать.

Она поднимается с колен, отряхивая одежды. Трещина, проходящей чертой, их друг от друга разделяет. Земля — на дыбы. Достопочтенная Каена, алмазная.

* * *

Руми выбрала своё лучшее платье — красное из тюля, выгодно подчеркивающее все прелести ее фигуры на грани девочки и девушки. Страсть к танцам ей досталась от матери, как и природная гибкость с артистизмом. Малышкой она в детской манере повторяла пируэты матери, и мать не могла ей налюбоваться. От матери Руми любила красный в сочетании черного, впрочем, и от отца, в чей дом Каена перешла когда-то по причине замужества, хотя имела за собой право сохранить девичью фамилию. Туфли подобрала закрытые чёрные. И серьги, старые мамины, посеребрянные и не из под искусной руки старого друга Каены, имя которого Руми, если честно не помнила. Почему-то это показалось ей важным. Надеть серьги именно сегодня. А потом Каена вбежала в комнату дочери, схватила своё белое платье, прикрикнула: поторапливайся, и исчезла дальше по делам. Это был первый звоночек. Каким бы не был волнительным и важным день, Каена никогда не торопилась, наоборот тянула резину, медлила до самой последней секунды. Ее мать, из числа сильнейших чародеек земли, умела ждать, но иногда в ней бурлило — как землетрясение, рвущее грунт и материнскую породу; как извержение вулкана, истекающего лавой. Иногда казалось, что Каена могла бы стать создательницей нового вида магии — магмы раскалённой, посредством слияния огня с землей. Но в ней, кроме первостепенной, был лишь ветер. Руми засобиралась. Платье, серьги, туфли. В завершение, легкая алая помада. Вышла в коридор. Сквозило чем-то странным, каким-то едва уловимым запахом, но она отмахнулась, сказав себе: ерунда. Это был второй звоночек. У магов земли особенность такая — чуткий нюх и способность к алхимии, за что их собственно и называли алхимиками. Способностями в магии Руми никогда не отличалась, по сравнению с Бердом. В детстве пробовала колдовать, но получалось из рук вон плохо, только всё портила, да и дара в ней, как выяснилось позже, были капли. Но нюх её был острее обычных людей, не колдунов, и временами пальцы едва-едва искрились огоньками, и сама она пахла поджаристо, и поэтому не носила перчаток, была устойчивой к холоду. В зале уже собралось много народу — весь клан Асаи, только опаздывала делегация семьи невесты, Розетты Розьё, но это им легко прощалось, ведь пустынный и степной климат южный земель с трудом преодолевался центральными из земель лесополос, в которых никогда не пропадешь с голоду при наличии должных умений. Руми подошла к отцу, который тут же принялся обнимать любимую дочку. — Копуша, чего так долго? Мы уже ждём не дождемся вашего чудесного танца! — отец пригладил волосы девочки и широко улыбнулся. Он такой всегда, сколько она себя помнила, весёлый и добрый, шутливый и светлый (не в обиду его волосам — черным и кудрявым), великодушный, любящий дочь без условий, настоящий герой с горячим сердцем. Такому хотелось соответствовать. Не предавать его любовь. И за сердце его полюбила Каена, суровая и крепкая, но тоже сердечная. — Репетировала, пап, — улыбнулась в ответ Руми, доставая из кармашка коробочку с подарком, передавая подошедшему к ней брату. — Держи, Берд. Я его тщательно выбирала. Вдох-выдох. Под кожей скапливается зуд от липких мужских взглядов, оценивающих ее словно товар на рынке. — Нашлась, — сально лыбится один из них. Под кожей зудит, будто всё тело разом отлежать, искрится горячим маслом с водой, так больно. Словно ещё чуток, и прорвётся наружу... Магия. Она хватает стрелы и лук, поднявшись единым рывком. Огненные чародеи пускают пламя по кругу, закольцовывая девочку посреди. Против них выстоять будет чистой удачей, она это понимает. Можно, конечно, взмолиться, поддаться, сказать: помилуйте меня, помилуйте. Только предатели хуже крыс. «Некогда думать — действуй» Они ей усмехаются, собираясь стаей вокруг. У неё семь стрел. Четыре материных сюрикена. Два кинжала — отцов и сестрин. «Только бы хватило», просит предков о помощи девочка, пока миражом от мага ручищ её скрывает... Магия. Чёрная тетива маленького судзу-мэ натянута, стрела вылетает быстро. Одна за другой. «Этого недостаточно»