heat

      — Блять… — он уже не уверен, звучит у него в голове или тихо вырывается в раскалённое пространство кабинета.       Дверь наглухо закрыта, просторная комната запечатана и безопасна со всех сторон. Даже две эти чертовы двухметровые дылды отсутствуют на своих местах, что, между прочим, большая редкость: их выгнали за запертую дверь, охранять покои своего господина, как только П-3 пришёл. Лишь стена, ставшая широким панорамным окном, беспокоит его мысли, открывая виды на бродящих по площади людей, будто способных легко словить их и опозорить.       Стол под животом ощущается грубо, дерево создаёт своеобразный контраст, особенно, когда оголённая и потная кожа несильно трётся об него ритмичными движениями. Поверхность давно уже не холодная, а разогретая и влажная, благо не лежит никаких важных бумаг, а то было бы "пиши-пропало". Спина ощущает мягкую ткань костюма на чужом теле, которое прилегает вплотную и отдаёт приятным жаром. Знакомые губы припадают к его шее, затылку, кусают, целуют, а горячий язык изредка призрачно пробегается по плечам и спине, словно исследуя контуры мышц и позвоночника.       Горячее, тяжёлое дыхание и руки, руки, руки… скользят по предплечьям, спине и бокам нежными, совсем ласковыми движениями, точно гладят и утешают грубые шрамы. В медленных движениях очерчивают грудь, контуры пресса и спускаются к бёдрам. Сергей вздрагивает, выдыхая очередной тихий стон. Пальцы крепко, но совсем не грубо, ложатся на взмокшую кожу, ладони так идеально обхватывают и сминают сильные мышцы, что Алексеевич чувствует встряхивающую тело дрожь.       — Тише, тише… — шёпот у уха звучит греховно.       П-3 не сдерживает пары смешков, которые выходят больше похожими на очередные стоны, пытаясь ими скрыть ещё большую волну дрожи, вызваную этим чёртовым хриплым и глубоким голосом.       Он клянётся, что может чувствовать, как приподнимается в замешательстве одна из бровей Сеченова.       Толчки замедляются, профессор использует его бёдра как пульт контроля и управления, до небольшого дискомфорта сжимая кожу и мышцы в ладонях, при этом немного отстраняясь. Нечаев ощущает что-то неприятное, что-то ноющее в груди и протестующе-громко то ли стонет, то ли хнычет. Он не желает терять горячий контакт и на всякий слабо зажимается, напрягая вялые мышцы, тем самым прося, чтобы горячий член не покидал его тело. Сзади слышится томный вздох и одна рука оставляет его бедро. Сергей чертовски уверен, что после он увидит там характерные синяки, которые будут держаться долгое время, и от этого осознания что-то собственническое и тёмное внутри сладко переворачивается.       Рука всё так же нежно проделывает путь назад, в который раз оглаживая шрамы на взмокшей спине, и останавливается меж напряжённых лопаток. Ладонь не сильно, предупреждающе давит, и Алексеевич беспрекословно выполняет немую команду, полностью опускаясь на стол, ощущая, что всё же не вся его поверхность нагрелась от жара человеческой плоти.       Теперь, лежа щекой и оглядываясь через плечо, он может видеть лицо Дмитрия Сергеевича. Волосы мокрые, завились от теплоты и влаги, беспорядочно растрепавшись, некоторые локоны прилипли к такому же мокрому лбу. Губы сжаты в тонкую, напряжённую линию, иногда по ним незаметно пробегался кончик языка. Зрачки расширены, под прикрытыми веками глаза смотрят с тем обжигающим голодом и с чем-то ещё, но собственному туманному разуму тяжело разобрать. Брови сошлись к переносице. Рубашка совсем смялась, благо все пуговицы на месте, а вот брюк и не видно. Они остались где-то там, ещё в самом начале, вместе со всеми вещами самого Нечаева.       — Что смешного? — Мужчина полностью остановился, но чужое тело не покинул, даже наоборот — проник до упора и, застыв, с ухмылкой спрашивал, сохраняя тепло.       — Н-ничего… — П-3 обнаруживает, что с трудом может говорить, — Вы злитесь, Дмитрий Сергеевич?       Сеченов выглядит удивлённым, но словно что-то осознавая, закрывает глаза и со смешком выдыхает. Сергей, отчего-то, чувствует сейчас себя маленьким ребёнком, которого вот-вот собираются отчитать за какую-нибудь пакость. И, чёрт, будь он проклят, если не признается хотя бы самому себе, что такая идея его заводит до чёртиков — быть отруганным и наказанным Дмитрием Сергеевичем Сеченовым. Он отвлекается на секунду, цепляясь за треклятые влажные мысли, вновь жалобно и неприлично, но тихо постанывая, ощущая, как дёргается от появившихся перед глазами картинок собственный напряжённый член, зажатый между столом и его животом.       — Злюсь, — сухо признаётся Сергеевич.       Произнесённое слово сопровождается резкой и грубой попыткой толкнуться ещё глубже. Стол пошатывается, а на вскрике голос Нечаева срывается, костяшки пальцев белеют из-за силы, с которой он сжимает край стола. Под специально подобранным углом головка члена Сеченова напрямую давит на простату внутри. Сергей чувствует, словно ему пустили электрический разряд в позвоночник. Его мышцы дрожат от перенапряжения, чувства слишком обострены, поэтому он так и не может задать желаемый вопрос, да ему и не нужно.       — Злюсь, что кое-кто себя не бережёт, хотя и обещал мне, — Сеченов начинает резкие движения, специально немного изменив направление и теперь не попадая идеально по комочку нервов внутри, с каждым толчком напирая всё сильнее и грубее, увеличивая темп.       Всё, что может сейчас Алексеевич, это держаться за край стола, непристойно стонать, скулить и разводить ноги шире. Он пытается прогнуться в пояснице, чтобы хоть как-то изменить угол проникновения и вновь ощутить желанное электричество удовольствия в теле, но рука меж лопаток быстро скользит вниз и предупреждающе надавливает на поясницу       — Злюсь, что вечно должен отправлять тебя куда-то… куда-то почти на верную смерть! Злюсь, что не могу приковать тебя к этому самому столу на цепь и оставить рядом. Рядом — ближе, чем близнецов и нейро-накопитель… — академик склонился, крепко прижимаясь собственной грудью к оголённой спине.       Горячие губы опускаются на широкий и уродливый шрам на плече, не менее горячий язык очерчивает его контуры. В голове всё столь туманно и вязко, что Нечаев не может толком осознать и вспомнить, где находится, но при этом чётко понимает каждое сказанное Дмитрием Сергеевичем слово. Колени сильно трясёт, а собственный член начинает отдавать болью. Он не может собрать мысли в кучу, как бы ни пытался.       — П-пожалуйста… шеф, — каким-то образом ему удаётся произнести хоть слово, и то, звучавшее отрывисто и расплывчато из-за собственных невольных стонов.       Со спины чужая рука движется вниз, проникая в пространство между столом и его животом, и П-3 понимает, что вновь может спокойно вдохнуть, хоть на секунду не прерываясь на издавание собственных неконтролируемых звуков.       Ему всё-таки приходится приподнять поясницу, и широкая ладонь обхватывает его собственный член, явно набухший и красный, с нежностью большим пальцем потирая, скорее даже поглаживая то уздечку, то головку. Толчки вновь сбиваются с ритма, становятся более медленными и аккуратными, а член внутри опять плотно прилегает к простате, заставляя его голос подниматься на октаву выше. Сергей бы никогда и не подумал, что способен издавать подобные звуки. Сергей бы никогда не подумал, что поймает себя на мысли о том, что немного расстраивается тому, что чужие крепкие бёдра перестали с яростью биться об его собственную задницу. Он хочет увидеть себя со стороны — красного, мокрого и разбитого. Гортанно, срывающе голос стонущего, распластанного по столу своего босса и с широко разведёнными, как шлюха, ногами, ну и с этими горячими руками на его теле.       Рука, всё ещё удерживающая его бедро, теперь с аккуратной нежностью гладит кожу, подушечками пальцев очерчивая следы, которые она там оставила, словно извиняясь. Она невесомо скользит на внутреннюю сторону бедра и поглаживает круговыми движениями. Сеченов удовлетворённо и тихо мычит, когда Нечаев вздрагивает от столь резкой смены настроя. Его бёдра, особенно их внутренняя часть, были для него самым нежным и интимным местом, поэтому прикосновения к ним всегда моментально возбуждали и будоражили мужчину.       В контраст движениям руки на бедре, рука на его члене ускоряется, больше не соответствуя очень медленным толчкам. Алексеевич не может сдержать очередной высокий стон и упирается мокрым лбом в стол. Чужие пальцы скользят по стволу опускаясь к мошонке и мягко поглаживают нежную кожу, после вновь поднимаясь к головке. Движения руки Дмитрия Сергеевича наращивают темп, уже полностью обхватив напряжённый орган.       — Серёж… — и это всё.       Это действительно всё, что ему нужно для того, чтобы кончить — собственного имени, томным жарким шёпотом слетевшим с чужих губ у его собственного уха. Нечаев даже не успевает предупредить, издаёт лишь краткое «а» и не видя ничего перед собой, чувствует как окончательно обмякают ноги.       Сеченов вновь останавливается, но лишь для того, чтобы вытереть ладонь от спермы. В этот момент Сергей уже думает, что на этом всё, и сейчас его отпустят делать дела, на самом деле не закончив самое главное дело, и он уже готов был повозмущаться. Только вот тут же рука на внутренней части бедра резко крепкой хваткой обхватывает это самое бедро и слишком легко закидывает его ногу на стол. П-3 действительно забыл, что Дмитрий Сергеевич тоже мужчина, мужчина, прошедший войну, как и он. Ладони рук обхватывают его за талию, а движения вновь набирают бешенный темп. Алексеевич покрепче впивается руками в стол и только успевает, что делать короткие вздохи между собственными вскриками туманного удовольствия. В нынешнем положении угол проникновения стал чем-то совершенно новым, и сейчас горячий и твёрдый член внутри врезался в простату, как в центр мишени, точно пытался её пронзить. Сеченов грубо и громко задышал, словно загнанный зверь. Мужчина уткнулся лицом между чужими шеей и плечом, закрыв глаза.       Когда зубы жестко впиваются в место между шеей и плечом, голос Нечаева надрывается в особенно высоком вскрике. Сергеевич прижимается к нему вплотную, с глухим звуком кончая внутрь. Он слизывает потёкшую струйку горячей крови, аккуратно очерчивая языком ранки от собственных зубов. Этот след заживёт не скоро.       Одна из рук вновь направляется к его бедру на столе, и Сеченов всё же отстраняется. Теперь Сергей может приподняться.       Он выпрямляется на руках, осознавая насколько они сейчас слабые и дрожащие, оставшаяся стоять нога не менее слаба, единственное — на данный момент его тело практически полностью поддерживается деревянной конструкцией, так что он может не бояться, что упадёт, если встанет на ватные конечности. Ему удаётся по-особенному элегантно выгнуться в спине и ощутить боль в пояснице и ягодицах. Дискомфорт прибавляется, когда обмякший член Сеченова медленно покидает его тело, но на это он лишь шумно выдыхает. Теперь он не чувствует чужой кожи или ткани рубашки своей спиной, хотя он всё ещё может чувствовать жар тела, стоящего сзади, и у него всё ещё остаётся рука на бедре, мягко и почти незаметно поглаживающая его кожу подушечкой большого пальца.       Нечаев не знает, сколько он будет так сидеть, но ни на что более он сейчас не способен, может лишь только упасть и заснуть прям на этом столе. Только вот что он действительно знает, так это то, что ему скоро надо будет уже идти. Поэтому пробует аккуратно подняться — попытка оказывается неудачной, отзываясь в теле волной тупой боли.       — Ебучие пироги… — он неосознанно бурчит себе под нос.       — Ну-ну. И куда ты так собрался? — как интимно и тихо звучит этот чёртов глубокий баритон за спиной.       Рука смещается с бедра к его заднице, всё с той же аккуратностью проскальзывает между саднящих ягодиц. Пальцы останавливаются у колечка мышц, всё ещё красного и немного подёргивающегося. И сейчас Сергей наконец осознаёт одну важную вещь — из него течёт. Чужая сперма вытекает, медленно стекает по бедру ещё прямо стоящей ноги, и почему-то это то, что действительно заставляет П-3 покраснеть, покраснеть как девственная девчонка, и он в смущении опускает голову, вжимая её между широких плеч. Но ему тут же приходится в удивлении её вскинуть, когда эти пальцы со всей их нежностью зачёрпывают вытекающую жидкость и медленно запихивают назад, вдвоём входя только по первые фаланги.       Нечаев выдыхает тихий, но такой громкий для двух человек в одном гигантском офисе стон. Он слышит как ухмыляясь, хмыкает Дмитрий Сергеевич. Он вновь ощущает жар чужого тела собственной спиной. Мягкие губы оставляют поцелуй на пульсирующем следе от зубов.       — Я думаю, мы дадим тебе выходной, а лучше два. Ты хорошо поработал, пора и отдохнуть.