~
2 марта 2023 г., 15:19
— Встань на колени.
Голос Кэйи звучит холодно, но — они оба знают — любому другому Дайн бы не подчинился. Может, даже ценой жизни. Того, что стоит дороже, немало. Гордость, например. Дайн снял голову всем, кто пытался сломать его волю, и, разумеется, он гордится этим. Гордится многим, что вне Каэнри'ах посчитали бы подлостью или преступлением.
Для него преступление только одно: ослушаться своего принца, что значит — предать всё, чему он служил.
Он опускается медленно — взгляд принца нельзя оскорблять спешкой, — закидывает голову, едва почувствовав прикосновение ледяного металла к подбородку.
— Открой рот.
Кэйа — обёрнутый в бархат смертоносный кинжал, Кэйа — искушение, которое может стать последним, Кэйа — сверкающая искра в конце тоннеля, ведущего в неизвестность. Он манит, он влечёт, он кажется мягким, обманчиво приветливым, и нет, это не ложь, покуда он не решит обнажить клыки.
Тонкие стальные распорки ложатся на зубы, и Кэйа застёгивает на затылке две пряжки; его прикосновения такие нежные. Такие горячие на контрасте с пронизывающим морозом подземного зала, своды которого отражают каждый звук. Маска из льда, сковывающая лицо Дайна от линии волос до скул, не позволяет подсмотреть; Дайн бы и сам не стал нарушать приказ, но на определённом этапе держать глаза закрытыми становится слишком сложно, а излишняя сосредоточенность на самоконтроле мешает. Кэйе, в первую очередь. Дайн уверен, что смог бы. Он исполнил немало приказов, которые казались невыполнимыми.
— Хватит тщеславных мыслей. — Кэйа легко смеётся и, обхватив его голову ладонями, заставляет прижать подбородок к груди.
Касания, шлепки, удары длинным стальным прутом — то, что Дайн ненавидит, но сносить боль много легче, чем устоять перед лаской. Не будь его руки и ноги скованы, Дайн сбежал бы от первого же поцелуя, и именно потому он здесь. За тяжёлыми зачарованными дверями, один на один с тем, кто не ломает его волю — владеет ей безоговорочно. Не только по праву рождения.
— Наклонись. Остановишься, когда я скажу.
Даже со сведёнными за спиной руками (запястья пристёгнуты к локтям, плечи отведены назад, ноющая боль в суставах скорее раздражает, чем причиняет дискомфорт) и спутанными цепью щиколотками Дайн удерживает равновесие достаточно легко, чтобы не терять выправку. Он наклоняется, пока мышцы спины и ног не начинают дрожать.
— Хватит, — говорит Кэйа и с едва слышным перезвоном шпор шагает к нему.
Дайн выдыхает: так он утыкается Кэйе лицом в низ живота, чувствует губами край тяжёлой пряжки, а щекой — мягкость меховой накидки. Когда-то, так давно, что воспоминания об этом смазались и слились в неразличимые мазки, он служил другому королю, и таких почестей ему хватало. Но Кэйа не ограничивается одними лишь наказаниями, не пытается держать в страхе и подчинении, их уже более чем достаточно. Кэйа другой; он безошибочно находит болевые точки и давит на них ровно так, чтобы стало приятно и лишь немного страшно. Коктейль, который раньше Дайн предпочитал не смешивать.
— Молчи. — Кэйа снова касается его затылка, подсовывает пальцы под узкие ремешки, гладит кожу под волосами. Теперь Дайн начинает дрожать от удовольствия, и это пугает больше, чем свист прута, который раздастся совсем скоро. Или не раздастся никогда. Действия Кэйи сложно, подчас невозможно предсказать, но это и не поединок.
Это — действо, открывающее перед Дайном его личную бездну, похороненную под завалами обожжённой земли и дымящихся камней, разочарований и предательств, под потерями и отчаянием. Бездна, смотреть в которую ему страшнее, чем раз за разом ставить на кон свою жизнь.
— Молчи, пока не станет страшно, — добавляет Кэйа тише, и это не приказ — просьба, а просьбы действуют на Дайна сильнее, чем любые наказания. Его трудно впечатлить, но до Кэйи никто, у кого было право приказывать, не трудился позволить ему выбор. Обозначить хоть одно «если». — И тогда сразу дай знак. Услышал?
Дайн кивает.
Ему становится страшно, как только Кэйа поджигает свечу, и в ноздри пробивается запах палёного дерева и раскалённого камня, тонкий аромат интейватов и втоптанной в землю травы.
Страшно — но не настолько, чтобы нельзя было стерпеть.
Потом он чувствует кровь. Кровь и огонь — они заливают весь мир, превращают в мутную чавкающую пелену, в необъятное чудовище, безразлично пожирающее мёртвых и живых, поверженных и ещё сражающихся.
Он встречает конец всего, чем дорожил, с оружием в руках, но оружие бесполезно, а он нем и недвижим от ужаса.
Это случилось больше пятисот лет назад, но порой достаточно оказаться у камина, чтобы страх швырнул в сторону и приказал готовиться к битве — или бежать.
Где-то на краю сознания, агонизирующего в старом кошмаре, Дайн чувствует удар. Боль прошивает всё тело, и багровое марево перед глазами на мгновение становится белым.
Ещё удар. И ещё.
Все мертвы. Болеть может только в груди, там, где сердце осыпается пеплом и оставляет после себя зияющую черноту.
Через рёв пламени и грохот падающих башен пробивается новый звук. Звук, которого тогда не было. Дайн помнит картины прошлого до мелочей, хотя порой забывает настоящее через пару мгновений.
— Дайн! — слышит он, но некому его звать. Некому ждать и некому просить защиты, когда всё кончено. Стража мертва, как мертво и всё, что они обязались защищать ценой своей жизни.
Всегда есть то, что стоит дороже твоей жизни. То — и те.
— Дайн!
Боль, раздирающая изнутри, медленно охватывает всё тело. Так быть не должно, так неправильно; тогда Дайн предпочёл бы сгореть вместе со своим миром и никогда больше не чувствовать. Но его тело осталось целым. Он и сам казался целым.
Только казался.
— Дайн! — слышит он всё яснее, и всё отчётливее чувствуется боль, острая, тающая жаром на плечах и вдоль позвоночника. Каждый следующий удар жалит сильнее, и бескрайний кошмар начинает расслаиваться. Горящий город и покрытые изморозью каменные стены, затихающие крики и знакомый успокаивающий голос, тяжесть измятых доспехов и тонкий прут, скользящий по обнажённой спине, густой дым и лёгкий запах благовоний…
Крах и новое начало.
— Дайн, — в очередной раз повторяет Кэйа, и Дайн чувствует себя — здесь. — Кричи.
Дайн хотел бы подчиниться, но окаменевшие связки не слушаются.
— Кричи, — шепчет Кэйа, — это приказ. Кричи. Никто кроме меня не услышит.
Дайн вздрагивает, когда Кэйа отстраняется, покачивается на коленях, с трудом выпрямляется. Он больше не может прижиматься к Кэйе лицом, и это невыносимо. Слишком страшно.
Знак. Кэйа велел подать знак.
Выдохнув, Дайн склоняется и касается лбом пола. Ледяная маска сухо стукается о гладкие каменные плиты, распорки не позволяют стиснуть челюсти, и это было бы унизительно в любом другом случае.
Но пока ты выполняешь приказы своего принца, ничто не может быть унизительным. Честь служить — неоспорима.
— Хорошо, — поощряет Кэйа. Дайн слышит скрип кожи и шорох меха — Кэйа садится на полу, двигается ближе, помогает Дайну выпрямиться, укладывает головой себе на плечо, обнимает. Стоя на коленях между его разведённых бёдер, чувствуя его ладони на саднящих следах ударов, Дайн тихо стонет.
Физическая боль простая и понятная. За долгую жизнь Дайн испытал её бессчётное множество раз — и давно перестал бояться. Шутили, на нём всё заживает быстрее, чем успевает осмотреть лекарь. Как часто это его спасало…
— Дайн, — зовёт Кэйа, касаясь губами его уха, отводит в сторону волосы; Дайна начинает трясти. — Я знаю, тебе больно. Кричи. Я запрещаю молчать.
Почти смешно, что тело, которое сам Дайн контролирует с трудом, Кэйю слушается лучше. Спазм в горле слабеет, ровно настолько,чтобы пропустить стон.
— Громче, — требует Кэйа и легко ударяет ладонью под лопаткой. — Громче!
Вскрик вырывается сам собой. Боль совсем слабая, в сражении Дайн бы её и не заметил, но Кэйа приказывает ему не только подчиняться приказам. Он заставляет чувствовать. Заставляет обращать внимание на ощущения и эмоции, смотреть под другим углом на то, что давно стало привычным.
Здесь нет никого, кроме них, и Дайн почти с удивлением чувствует — ему и в самом деле больно.
Разве может быть больно от такого пустяка?
— Кричи! — рычит Кэйа и бьёт наотмашь между лопаток, там, где обожает целовать.
Это воспоминание словно раскалывает Дайна пополам, выпускает всё, что было скрыто, сдавлено, стиснуто внутри. Делает нестерпимо больно — но то, что чувствует, всё ещё живое.
Дайн не сразу понимает, что вопль, мечущийся между стен, — его. Не понимает, как остановиться и собрать себя заново. Не понимает, что это за место и время, и получится ли снова спрятаться за доспехами, которые не пробить ни снаружи, ни изнутри — что даже важнее. Не понимает, сумеет ли замолчать.
Ледяная маска тает от слёз, трескается, соскальзывает на пол, но Дайн продолжает жмуриться — всё равно не решился бы никому взглянуть в лицо.
— Кричи, — шепчет Кэйа, гладя его по затылку, прижимаясь щекой к волосам, держа в объятиях так, чтобы не касаться ни одного следа от удара. — Не позволяй страху убивать себя изнутри. Хочу увидеть, как ты смеёшься. Хочу, чтобы по ночам ты просыпался не от кошмаров. Хочу, чтобы ты жил сейчас, а не пятьсот лет назад.
Ни одно слово не должно делать хуже — но Дайн как открытая рана. Ему стыдно, что крик превращается в рыдание, что слёзы не спрятать, что Кэйа видит его таким. Измотанным и жалким, почти сдавшимся перед собственными кошмарами о том, что давно превратилось в легенду, а после истлело в пыль.
— Иди ко мне, — с нежной усмешкой просит Кэйа — просто Кэйа, с которым Дайн на равных, Кэйа, с которым Дайн просыпается в одной постели, Кэйа, которого он видел любым, Кэйа, которому он вытирал слёзы и перевязывал раны, его Кэйа, тот, кто позволяет ему снова чувствовать вкус настоящего. — Потерпи немного.
Дайн морщится, когда Кэйа вынимает у него изо рта распорки, неуверенно смыкает челюсти. От цепей и наручников Кэйа освобождает его за пару секунд. Становится слишком свободно — подумать только, хватило нескольких минут, чтобы от этого отвыкнуть. Дайн не понимает, куда себя деть, как поменять позу. Хочется пить, становится холодно, спина и плечи горят. Мелочи, но почему-то прямо сейчас Дайн к ним не готов.
— Дайн, — Кэйа укутывает его в свою накидку, обнимает поверх, — не возражаешь, если отнесу тебя в постель?
Покачав головой, Дайн снова роняет голову ему на плечо, прикрывает глаза. Стыд угасает, меняется на усталое безразличие. Нет ни страха, ни боли, ни слишком ярких воспоминаний. На смену им приходит пустота, и сейчас Дайн ей рад.
Из забытья выводит прохлада — на этот раз приятная. Кэйа смазывает ему плечи мятным гелем, и у Дайна не хватает сил возмутиться. У Кэйи удивительно лёгкая рука — израненная кожа горит, но даже так прикосновения ощущаются скорее как ласка.
— Заживёт и так, — всё-таки сипит Дайн.
Кэйа в отместку измазывает ему нос.
— Я тоже так говорил, — он указывает на шрам через правое веко.
Дайн недовольно морщится — он ненавидит мяту, и, конечно же, Кэйа об этом знает.
— Закончу и дам тебе попить, — продолжает Кэйа спокойно. — Осталось немного.
Он в несколько быстрых движений, почти не касаясь, наносит гель на спину и напоследок осторожно прижимает ладонь к тому самому месту между лопаток. Это больно, но Дайн постыдно стонет и сразу тянется за поцелуем.
Кэйа ускользает в последний момент, вместо губ целует в шею.
— Так я никогда не встану, — отшучивается он и, сев на постели, наполняет чашку, подносит Дайну к губам, вопросительно приподнимает брови. У Дайна достаточно сил, чтобы справиться самому, даже если руки будут дрожать; до падения Каэнри'ах он не особенно интересовался любовными традициями, и за столетия почти забыл их значение; он почти всегда был один; но Кэйе нравится демонстрировать свою приязнь, и для Дайна это имеет значение. — Хочешь? Если не хватит, сделаю ещё.
Каждый раз он сам заваривает для Дайна чай и оставляет на подставке со свечой, чтобы не остыл; такие простые вещи всё ещё выбивают Дайна из колеи.
Он позволяет себе сомкнуть ресницы и сделать первый глоток. Ровно настолько горячо, как он любит и как ему нужно после порки на нижнем, самом холодном этаже замка. К чёрному чаю из Ли Юэ примешаны кислые ягоды, лилия и немного мёда, чтобы смягчить горечь.
Дайн любит наслаждаться вкусами, но до Кэйи это было его личным делом.
До Кэйи многое было другим.
Он выпивает две чашки; за это время мятный гель справляется со жжением, и Дайн с удовольствием поводит плечами. Ему… свободнее? И не только физически.
— Легче? — спрашивает Кэйа, улыбаясь. Дайн с трудом дожидается, пока он поставит чашку, сразу тянет его к себе, целует в живот и нежное место под рёбрами, ведёт языком к груди. Кэйа тихо выдыхает, тянет его за волосы. — Ох… кажется, легче…
Дайн подминает его под себя, обнимает ладонями его лицо, выцеловывает скулы, виски, уголки губ. С Кэйей он всерьёз полюбил поцелуи и прикосновения; возможно, он наконец понял смысл слова «привязанность». Он смеётся, когда Кэйа строптиво отталкивает его, чтобы устроить ноги у него на плечах, и перекладывает его ладони себе на грудь.
— Ты бы себя видел, — лихорадочно шепчет он, и его щёки темнеют от румянца, — я думал, забуду, зачем я там…
— Нравится, когда я стою перед тобой на коленях? — усмехается Дайн, но ему и самому не хватает терпения. Он входит в одно плавное движение, так глубоко, что Кэйа трётся о него ягодицами. Видеть, как у него от удовольствия прикрываются глаза, уже награда. — Мог бы попросить.
— Я воспользуюсь… твоим предложением… — рвано выдыхает Кэйа и, скрестив лодыжки у Дайна за головой, почти складывается пополам, чтобы получить ещё один поцелуй. — В интимной обстановке.
Дайн между поцелуями смеётся ему в губы — и почему-то сейчас простые для других мелочи даются ему проще. Словно его затуманенный взгляд стал ещё немного яснее, словно он стал понимать больше, словно вернул ещё какую-то часть себя, потерянную так давно, что забыл о ней.
Дрожащий от удовольствия, Кэйа тает под ним, его стоны становятся всё слаще и длиннее, и Дайн больше не пытается сделать вид, будто его это не заводит.
Он от этого без ума.
И, пусть предок Кэйи воплотил в реальность его худшего врага, ныне поверженного, сам Кэйа стал его спасением. А раз так, прошлое больше не имеет значения.
Дайн хочет остаться в настоящем.
28.02-1.03.2023
