Потанцуем, mon cher?

В кухне, обставленной дорогой мебелью в красных и бордовых тонах, горели свечи. Огоньки отражались на тёмных, вишнёвого цвета занавесках, отбрасывая причудливые тени на двух молодых людей, сидевших за круглым столом. Достоевский, оттягивая ворот рубашки, задумчиво вертел в руках бокал, заставляя вино в нем плескаться и переливаться в огне свечей. Гоголь, что молча наблюдал за этим, ухмыльнулся и смахнул со лба чёлку. Тут Николай, опустошив бокал вина и хитро сощурив глаза, резко встаёт и протягивает руку Достоевскому, чьи губы растянулись в обманчиво нежной улыбке. - Потанцуем, mon cher? - Конечно, mon coeur. Фёдор, сощурив аметистовые глаза, подал бледную руку партнёру, и её тут же обхватила ладонь в красной перчатке, потянув на себя и заставив Достоевского встать. Гоголь обхватил одной рукой чужую талию, а другой скрестил свои и чужие пальцы. Пара молодых людей задвигалась по комнате, в такт несуществующей музыки. Гоголь улыбнулся, убрал руку с талии Фёдора и схватил нож, лежащий на столе. Нагнувшись вперёд, он заставил Достоевского выгнуться и открыть шею. Хищно сверкнув глазами, он провел холодным остриём по нежной коже. На бледном полотне выступили капельки крови, на что Фёдор только ухмыльнулся и коротко простонал. - А вы, оказывается, любите боль, mon préféré? - Ta douleur est ma douleur, Николай. Гоголь расхохотался, схватил партнёра за волосы и наклонил его голову, заставляя кровь течь от линии пореза по шее. Подставив к красной дорожке бокал, он наблюдал, как капельки с тихим всплеском смешивались с вином. Через минуту он дёрнул Достоевского обратно наверх, отпил из бокала и накрыл чужие губы своими. Поцелуй не был нежным, нет. Он был страстным и жестоким. Он был борьбой за власть над партнёром. Во рту ощущался терпкий вкус вина и крови. Партнёры кусали друг другу губы, сплетали языки в диком танце и заставляли друг друга подрагивать от приятной боли. Наконец оторвавшись от возлюбленного, Николай поставил бокал на стол и кинул Фёдора на диван, нависая сверху. Положив пальцы на чужую шею и слегка сжав, он медленно расстегнул первые две пуговицы белой рубашки, открывая вид на бледную кожу и ключицы. Вновь улыбнувшись, он сорвал с Достоевского предмет одежды, заставив пуговицы рассыпаться по комнате. Убрав руку от парня, Гоголь припал к венке на шее и прикусил её, наслаждаясь шипением и попыткой Фёдора убрать голову Николая. Оставляя после себя засосы и укусы, на месте которых быстро собирались красные капельки, он сжал волосы на затылке Достоевского и рывком поднял его лицо, заставляя смотреть на себя. Вцепившись в обкусанные губы, Гоголь выводил на груди и животе темноволосого узоры, иногда возвращаясь к шее и надавливая на кадык. Фёдор прикусывал язык возлюбленного, и шипел, когда тёплая рука оказывалась на шее, перекрывая доступ к кислороду. Николай, слегка отстранившись, провел пальцем по щеке Достоевского. - Ah, sois ma liberté, Dost-Kun... Фёдор лишь коротко усмехнулся и выгнулся, подставляясь под ласки. В тёмной кухне с бордовыми занавесками, где уже догорали свечи, где поддавались сладкому безумству двое эсперов, Николай поглаживал во волосам спящего расслабленного Достоевского. Он улыбнулся мысли, что они с первой своей встречи затянули друг друга в омут похожи и страсти, и что скорее всего после смерти попадут в ад. Ну и пусть.