Бабье лето

Я гнал против ветра что есть мочи. Проскакивал на красный, цеплялся мятой рубашкой за кроны деревьев, подрывался на кочках. Сердце бешено колотилось и, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, словно голодный леопард из кустов при виде аппетитной дичи. Вокруг мелькали проспекты и магазины, многоэтажки и урны — словом, все, что мне сейчас некогда было рассматривать. Я боялся одного — опоздать. Когда я в очередной раз силился пролететь на красный, дорогу мне преградил серый «уазик». Подрезав меня, водитель грязно выругался, проклиная всех велосипедистов мира, и поехал дальше, видимо, искать новую жертву. Когда я наконец подъехал к больнице, было уже около семи. Солнце было почти не разглядеть, темнело быстро. Лишь где-то возле линии горизонта проскальзывал розово-персиковый флер. День близился к своему логическому завершению. «Темнеет раньше», — мельком проскользнула мысль и тут же утонула в ворохе своих сородичей. Привязывать велосипед не было времени, парковать — тоже, поэтому я, спрыгнув, оставил его на газоне перед зданием. «Авось не украдут», — подумал я, с сомнением глядя на кроваво-красный, словно отполированный, бок велосипеда. Вбежав в здание больницы, я проскочил несколько пролетов на одном дыхании. Только после этого я заметил лифт, скромно расположенный в уголке возле лестницы. Я зашел в него и нажал кнопку с цифрой «восемь». Лифт, чертыхнувшись, медленно поехал вверх. Мои мысли перемешались, и я не мог сосредоточиться ни на одной из них. Дыхание, сбившееся во время езды и беготни, постепенно восстанавливалось. Лифт остановился. Я пошел по длинному узкому коридорчику. Периодически мимо меня проходили врачи в голубеньких масочках и белых выглаженных халатиках. Мне была противна вся эта напускная важность, все эти начищенные ботинки и напыщенные рожи. Зачем носить эти мерзкие халаты, обменянные на купленный диплом, при этом будучи даже не в состоянии вылечить моего друга?! Я подошел к двери с числом «31» и приоткрыл ее. Палата была маленькая, с узким окошком, через которое в это время суток проникали оранжевые лучи. Они струились по стене, задевали грязный поднос с едой и падали прямиком на лицо Августа, исследуя его бледные щеки, вздернутый носик, путаясь в его выгоревших волосах. Он спал, и я смотрел на него. Мне казалось, что в этом мире больше ничего нет, кроме спящего Августа, лежащего на белой больничной койке. Тени от его длинных ресниц падали на белые щеки, косая челка сбилась в сторону, худая грудь равномерно поднималась в такт дыханию. Буквально неделю назад это хрупкое лицо было загорелым, а место унылых скул занимали пухлые румяные щечки. «Когда же ты так поплохел, мой милый Август?» — подумал я со светлой грустью, и вдруг парень открыл глаза. — Привет, Сентябрь. Давно я тебя не видал. Август грустно улыбнулся. Его голос был тихим и надтреснутым, словно у заядлого курильщика. Если бы я мог видеть цвет его ауры, я бы сказал, что он светло-серый с голубоватыми разводами. Таким слабым друг мне сначала показался. Я вымученно улыбнулся в ответ и присел на деревянный стул рядом с кроватью. Стул натужно заскрипел под моим весом, и я испуганно подскочил, опасаясь падения. Август засмеялся. Его смех был похож на перезвон колокольчиков, на пение птиц, на летний зной и на полет шуршащих листьев одновременно. Его аура сразу из светло-серого перекрасилась в небесно-лазурный с вкраплением зеленого. — Видел бы, каких кустодиевских размеров дама замеряет мне температуру на этом стуле, и тебе стало бы искренне жаль нашего деревянного друга. Я тоже засмеялся, вспомнив молодую пухлую девушку в халате, которая с подозрением посмотрела на меня в коридоре. Внезапно Август стал серьезным. Его голос приобрел твердость, и лазурный сменился темно-синим. — Я не ждал тебя. Не хотел говорить. Тебе доктор сообщил? Помедлив, я кивнул. Лицо Августа омрачилось еще больше. — Я же просил! Неужто так сложно выполнить одну просьбу… — Парень махнул рукой, и металлический поднос, стоящий на прикроватной тумбочке, упал на пол. Раздался жуткий грохот, но, видимо, он отрезвил Августа, ибо бузить он перестал. Я молча сидел и наблюдал. — Портфель-то сними, чего сидишь с ним, тут же не вокзал. — Голос Августа был наполнен болью и отчаянием, я его понимал, очень понимал. И не мог ничего сделать. Он злился. На меня, на себя, на этот дурацкий поднос, на весь мир! Но в первую очередь он злился на того, кто придумал эти отвратительные законы природы. Я снял с плеч портфель и потянул молнию. Потом достал оттуда оранжевый свитер крупной вязки и протянул Августу. — Держи. Я сам связал. Мне сказали, что ТАМ прохладно. Наденешь его, хорошо? Август взял свитер и кивнул. А потом снял больничную рубашку и надел его. Надев, он скрестил руки на груди и нахохлился, словно воробей. Его тонкие губы мелко дрожали. — Оранжевый — мой любимый… ты помнишь. Я вытащил из портфеля еще несколько книг в твердых обложках и большую пачку вишневого чая. Все это добро я положил рядом, на ту же злополучную тумбочку. Август взглянул на меня пронзительным взглядом влажных янтарных глаз. Потом, подумав, сказал: — Вчера доктор сказал, что все закончится, когда последний зеленый лист поменяет цвет. Я взглянул в окно. С восьмого этажа все деревья были видны словно на ладони. Преобладающее количество уже было ярко-оранжевым, желтым и коричневым. Зеленый цвет был в меньшинстве. Вдруг Август заплакал. Он плакал не как ребенок — громко, требовательно, навзрыд. Он плакал тихо, фактически бесшумно. Слезы текли одна за другой. Плечи дрожали. Я не выдержал и схватил его за руку. Потом прижался губами к его лбу. Он был горячим, у Августа был жар. Рука же, напротив, по температуре не уступала атлантическим льдам. Я чувствовал дрожь его тела и знал, что мы больше не увидимся. Увы, наши жизни слишком коротки, и в этом их минус. Внезапно в дверь постучали. Я отпрянул от Августа, поправил рубашку и выпрямился. В палату вошел врач, один из тех, кого я видел в коридоре. Врач не снял маску, видны были только его глаза — глубокие, зеленые, очень выразительные. На вид ему было лет сорок, не меньше. Он остановился на пороге и оценивающе на нас взглянул. Наверное, со стороны мы смотрелись довольно забавно: я, огненно-рыжий высокий парень в разорванных на коленях джинсах и мятой зеленой рубашке, сидящий на стуле, словно линейку проглотил, и Август — на вид совсем еще пацан, с огромными карими глазами, в оранжевом смешном свитере и с рахпухшим красным носом. — Вы мне нужны. Пройдемте, пожалуйста, в коридор, — обратился врач ко мне. Голос у него был под стать глазам — глубокий баритон, очень приятный. Я уже слышал его ранее, в тот злополучный час, когда он позвонил мне из больницы. Мы вышли в коридор. Я застыл, глядя на доктора стеклянным взглядом. Он открыл какую-то папку, быстро просмотрел ее и наконец заговорил: — Наверное, вы помните, что я сегодня утром говорил вам о вашем друге? — Еще бы не помнить, — буркнул я, уставившись себе под ноги, разглядывая запачканные высокие ботинки. — Да, сезонная онкология, да еще и на такой стадии, — это не шутка. Врач улыбнулся: — Меня, кстати, Василием зовут. — Сентябрь. — Знаю. Василий снова улыбнулся, на этот раз еще шире. И чего он постоянно улыбается? Идиот какой-то. А хотя… это не у него умирает близкий человек, чего ему грустить? — Вы, наверное, думаете, зачем я вас вызвал? Я медленно кивнул и посмотрел доктору прямо в глаза, плотно сжав губы, на которых еще остался солоноватый привкус августовских слез. — Зачем? — У меня… точнее, у нас есть выход для вашего друга. Мы разработали вакцину, создающую искусственную ремиссию. По законам природы статус Августа ежегодно меняется, переходя от одного к другому. Молодые-зеленые участники небесной канцелярии ежегодно проходят отбор, при котором выполняют сложные задания для назначения на статус месяца. Эта вакцина, — доктор похлопал по толстой папке, — сможет на несколько лет продлить статус вашего друга — Августа 2020, — и он сможет заведовать им без смены. К тому же эта вакцина продлевает господство Августа еще примерно на месяц. Василий победно взглянул на меня. Я недоуменно приподнял бровь. — То есть… если Август продлят еще на месяц… то, получается, я выйду в отставку? Доктор громогласно расхохотался. — Нет, глупый Сентябрь! Вы будете вместе контролировать время года. — Вместе? Вместо слов Василий открыл папку и стал подробно объяснять мне устройство этого сложного природного механизма. На папке я заметил слова, написанные вручную мелким почерком: «Бабье лето». *** Мы гнали на велосипеде сквозь осень. Август, обхватив руками мою талию, улыбался мне в спину. С его выписки прошло около двух недель. На улице цвела и распускалась осень. Листья на деревьях уже полностью выкрасились в разные цвета, и эта бешеная палитра поражала воображение. Мы остановились на какой-то полянке посреди леса. Август слез первым и сразу побежал собирать «экспонаты» в свою коллекцию. Было интересно наблюдать, как он сломя голову бегает по поляне и ищет красивые листья, собирая их и складывая между страниц толстой книги. — Можно сегодня я пролью дождь? — поинтересовался я, скептически глядя на выгоревшие листья. Им явно не хватало влаги. — Нет, ты что! — Август испуганно взглянул на меня и поднял свои невозможные янтарные глаза. Казалось, в них законсервировалось прошедшее лето. Время, когда дети бегали босиком по лужам, забыв все школьные правила, и когда даже взрослые могли позволить себе небольшие шалости. — Слушай, ну пожалуйста. Давай пущу дождь, а? Этого все так ждут! Многие люди любят осень именно за дождливую эстетику, за запах асфальта, за влажные оранжевые листья! Зачем лишать их такого зрелища? — Оставь дождливую погоду Октябрю, — сухо произнес Август, разглядывая книгу у себя в руках. — Ладно, — покорно произнес я, опустив голову. Действительно, Октябрь еще успеет порадовать грустных подростков дождливым утром. Ох, и наслушается он проклятий от взрослых, спешащих в это утро на работу, насладится печалью меланхоликов, взглянет на какую-то взбалмошную босую девчонку, которая танцует на лужах под падающий листопад… Я подошел к сваленному когда-то дереву и аккуратно присел. Август подошел ко мне и положил книжку, которая была заполнена уже на треть, мне на колени. — «Вино из одуванчиков»? — ухмыльнулся я, глядя на темно-синюю обложку. — Ага. Пусти ветерок? — Ветер без дождя? — Да Я прищурился и взглянул на Августа. Потом вздохнул, закрыл глаза и сосредоточился. Я услышал только шелест страниц и тонкий августовский вскрик. Когда я открыл глаза, листьев в книге уже не осталось. Август с грустью глядел вслед улетающим листочкам. Потом присел рядом и начал слушать песни поздних сверчков. Так и застала нас осень: сидящих на старой коряге с книгой — символом лета. А рядом — сваленная горка листьев и новый оранжевый велосипед…