О танцах, о смерти и о любви

      Ханна танцевать не умеет.       Аделька танцует хорошо. Но Адельке двести тридцать, она из дворян, а не из бывших торговок, и танцам обучена — училась — с детства.       Анна танцевать не берётся совсем.       Юзь танцует плохо. Сначала — плохо; но быстро учится.       Потом танцует мазурку с Анной.       И все понимают, что "плохо" — это лишь от неловкости.       И что это было.       И прошло.

***

      Когда он — почти через двести лет — учит танцевать свою человеческую воспитанницу... то почти не смущается.       Она всё время упускает краешек подола синего платья — ткань не скользкая, нет, простой крашеный лен; но девочка смущается так, что снова сбивается с шага и замирает.       И говорит:       — Я никогда не научусь танцевать.       — Вы никогда не научитесь пить кровь, — тихо шутит Юзеф. Шутит с придушенным смешком — и смотрит мимо ее ключиц.       Он сам сбился с ритма — и с дыхания тоже; всё-таки вальсировать полчаса, когда ты двухсотпятнадцатилетний— старый двухсотпятнадцатилетний – вампир — удовольствие... ниже среднего. — А танцевать просто.       И она улыбается.       И встает в позицию.       Она улыбается и встает в позицию. У неё лёгкие руки, холодные, холодные, глаза светятся; и Юзефу хочется улыбнуться, но надо – нужно, нужно – держать лицо.       Влюбляться в человеческое дитя — идиотизм.       Страшный.       Но ему больно от этого.       Так больно, что он едва не сбивается с шага — и оступается, всё-таки оступается, и она спрашивает:       — Вам больно?       – Что?       У него вырывается шипение. Почти что.       — Вам больно, — говорит она ясно. — У вас губы все белые.       И он не выдерживает — протягивает руку и всё-таки поворачивает её за плечо в правильную позицию.       Ему хочется обнять, но обнять нельзя.       И против правил. И против этикета.       И глупо.       И жестоко.       И Юзек прикрывает глаза. Глаза у него болят от света электрических ламп — свет жестокий, жёлтый; холодный свет.       Хотя он и безопасней, чем свечи. Чем... были свечи на балах в Речи Посполитой.       Танец похож на смерть, вдруг понимает Юзеф, закрывая глаза. Тело движется само; паркет не кажется Юзефу скользким, движения контролировать не надо.       И так он может... не видеть её лица.       ...Не смотреть ей в лицо — на самом деле задача непосильная.       А танец похож на смерть.       По степени боли.       — Пан Понятовский?..       Он в этот голос проваливается, как в воду.       ...Какие глупости.       ...Во сне они вправду тонут в воде, которая поднимается от паркета, и смертная девочка не выпускает его руки.       Лика.       Её зовут Лика.       Вокруг её платья — ледяные водовороты, голубые.       Ей холодно — Юзеф чувствует её дрожь и видит озноб, идущий у неё по рукам.       Мурашки.       Вот как это называется по-русски.       Как муравьи.       Она смотрит и смотрит, у неё бледное-бледное лицо, две детских косы; недлинные волосы, но густые.       Русые.       Намного светлее, чем у него.       И синее платье.       И Юзеф просыпается, только захлебнувшись.       Дурацкий сон.       Дурацкий, нелепый, глупый.       Хорошо, что не сбудется.       А наяву он не смотрит на неё; и держится формально и вежливо.       Ещё — он избегает с ней танцевать.       ...ведь... Танцы и смерть похожи.       Хотя и не совсем.