Позволь мне потерять контроль

      Тяжесть Порша на руках ощущалась до боли неправильной и неестественной. Кинн прекрасно знал, что тело его возлюбленного — успешного уличного бойца и подготовленного телохранителя крупнейшей мафиозной семьи — состоит из сплошных мышц, но Порш был непомерно тяжелым даже для атлета. А все потому, что жизнь стремительно утекала из него сквозь три пулевых отверстия в спине, только одно из которых было сквозным. Кинн машинально пытался остановить обжигающе-горячую кровь, текущую, кажется, сплошной рекой, но пальцы бесполезно скользили по пыльной черной рубашке, пока мозг отстраненно фиксировал, что с подобными травмами без немедленной медицинской помощи человек проживет от силы минут пять — одна из пуль точно задела легкое, а вторая прошла в опасной близости от сердца.       — Порш… Порш, не надо… — тихо и жалобно попросил Кинн, пытаясь перевернуть возлюбленного на живот, чтобы нормально зажать раны и хотя бы замедлить наступление смерти.       Сожаление, вина, ярость и боль терзали сознание мужчины, горячие слезы застили глаза, не давая сосредоточиться на оказании первой помощи. Он снова не успел. Не справился. Облажался. Только теперь речь шла не о сделке в бизнесе или новом казино, а о жизни самого дорогого и важного для него человека. От осознания, что Кинн в который раз подвел верного и преданного Порша, готового ради него на все, во рту разлилась неприятная горечь, в носу защипало сильнее, а руки бессильно сжались в кулаки. Отец и Ким всегда были правы насчет него, Анакинн — лишь жалкая замена Танкхуну, убогий псевдонаследник, не способный сделать все правильно с первого раза.       Сухо щелкнул затвор, напоминая, что они тут все еще не одни, но наследнику всемогущей империи Тирапаньякулов было не до происходящего вокруг. Порш, его милый, забавный, неуклюжий Порш, вечно влипающий во всякие глупые и нелепые ситуации, тот самый Порш, которого Кинну страстно хотелось целовать часами и не выпускать по утрам из крепких объятий, тот самый Порш, что в холодном источнике жался обнаженным и дрожащим поближе к телу Кинна, ища тепла, а прошлой ночью сладко посапывал у мужчины на плече, тот самый Порш, что готов был пожертвовать рукой, чтобы его глупый начальник-недолюбовник мог выбраться из западни… Порш умирал, а всесильный мафиози, обладающий властью, огромными деньгами и влиянием, ничем не мог ему помочь. Анакинн оказался совершенно бессилен и только и мог, что молиться про себя о том, чтобы его свободолюбивому и яркому фениксу было как можно проще и безболезненнее уходить. На собственную жизнь Кинну было плевать с высокой башни — осознав, что больше никогда не увидит лукаво прищуренных хитрых глаз, не сцелует со смуглого лица насмешливую и хитрую улыбку, не проснется, окруженный теплом и запахом любимого тела, мужчина быстро смирился с грядущей смертью и был ей даже рад. Жизнь без Киттисавата потеряла бы для него всякий смысл, и никакой долг не сумел бы его удержать.       Кинн Анакинн Тирапаньякул протянул руку, в последний раз ласково вороша вечно растрепанные смоляные волосы. Пропустил чуть жесткие пряди сквозь пальцы, глубоко вдохнул пыльный из-за их возни воздух, окончательно отпуская тревоги, нервы и страх.       Человек, чьего лица не было видно из-за яркого фонаря у него на лбу, навел на мафиози пистолет, собираясь выстрелить. Кинн устало закрыл глаза, покрепче прижал к себе бессознательного Порша и приготовился к смерти. Прозвучало два коротких выстрела. Боль разорвала грудь в районе сердца, заставив его упасть ничком на теплого и совсем слабо дышащего Порша. Кинн сквозь оглушающую боль и яркие цветные пятна, пляшущие перед глазами из-за потери крови и недостатка воздуха в легких, дотянулся и сжал в окровавленной ладони предплечье Киттисавата, ловя слабые отголоски неровного пульса и жалея только об одном: что так и не сказал Поршу насколько сильно он его любит.       — …Кинн! Проснись, блять, Кинн, давай! — голос Порша, родной и до последней интонации знакомый, доносился словно сквозь вату, и мужчина отстраненно улыбнулся, радуясь тому, что даже после смерти сможет ненадолго воссоединиться с Киттисаватом. Ему ведь, по большому счету, не так уж много и надо: всего разок прижать вздорного, ироничного и непослушного парня к груди, вдохнуть неповторимый запах его тела, особенно густой и приятный у самой шеи, поцеловать розовые шершавые губы, уткнуться носом в висок или маленькую темную родинку на гладком смуглом плече.       — Кинн, не смешно, бля, открывай глаза!       Кинна с силой тряхнуло, и мужчина распахнул глаза, недовольно мыча и пытаясь проморгаться. Сверху на него давил потолок его родной спальни в комплексе главной семьи, освещенный рассеянным желтым светом ночника, горящего со стороны Порша.       — Кинн? Ты как? — сам Киттисават навис над ним на локте, встревоженно сверкая глазами и хмуря густые брови.       Он был живым, теплым, дышащим, и Кинн не смог побороть сильнейшее искушение сходу прижаться к любимым губам глубоким, жадным, порывистым и грязным поцелуем. Пусть только еще несколько секунд, а там хоть чистилище, хоть Ад, хоть перерождение в червя, Кинн знает, что за пролитую им кровь вполне заслужил любую из божественных кар. Но ему больше ничего не нужно, он не попросит для себя милосердия или снисхождения, в новой жизни он будет самым покорным и смиренным, пусть только ему дадут эти несколько секунд наедине с Поршем.       Киттисават попытался упереться рукой Кинну в плечо, отстраниться, отодвинуться, но мужчина не позволил, силой прижимая непокорного партнера к груди и настойчиво, горячо целуя, чтобы навсегда запомнить, вплавить самого себя в тепло Порша. Чтобы вкус его губ отпечатался на губах Кинна нерушимой печатью.       — Я люблю тебя… — горячечно, отчаянно прошептал Анакинн в чужой рот, отстранившись от влажных из-за их общей слюны губ на жалкие миллиметры. — Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю. Какой ты у меня хороший и родной. Мой Порш…       — Кинн, Кинн, ты что? Что случилось? — Порш все-таки смог угрем вывернуться из его объятий и отодвинуться на приличное расстояние, круглыми от удивления глазами глядя на непривычного, пугающе ласкового, тактильного и любвеобильного мафиози.       Кинн с неохотой отпустил, понимая, что хорошее рано или поздно должно было закончиться и что он и так порядочно задержал игривого и свободолюбивого феникса в своих руках.       — Ты — самое дорогое, что было в моей жизни, котенок. Помни об этом всегда, хорошо? — Кинн ласково скользнул пальцами по четкой линии челюсти возлюбленного, наслаждаясь легким покалыванием пробивающейся щетины и теплом кожи.       Порш смерил его долгим, внимательным и трезвым взглядом, а затем закрыл глаза и подался вперед, целуя не менее глубоко, чем целовали его самого десятком секунд ранее. От напора любовника, вкуса его губ и общей порывистости, жадности движений Кинну мгновенно снесло голову; сердце сбилось с и без того неспокойного ритма, а кровь прилила к паху, вызывая крепчайший стояк. Мужчина не знал, можно ли трахаться на небесах, но если Порш хочет его тела, то кто такой Анакинн Тирапаньякул, чтобы ему мешать?       Руки старшего заученным движением скользнули на гибкую талию, Киттисават кое-как, на ощупь стянул свои привычные белые узкие плавки, ужасно возбуждающие Кинна в любое время дня и ночи, и продолжил трахать рот мафиози языком, не отлипая ни на миг. Порш также быстро избавил его от черных дорогущих боксеров, а затем оседлал, изящно перекинув ногу через бедра партнера.       — Поверить не могу, что это шикарное тело — только мое, — низко промурлыкал Кинн, с неподдельным восхищением глядя на покрасневшего от похвалы возлюбленного. Удушающая, липкая пелена кошмара окончательно спала, поддаваясь совершенно другим, сладким и душным грезам о том, в какой позе и как долго он будет любить свое драгоценное сокровище.       Порш меж тем наклонился к нему, снова мокро целуя и мешая говорить. Ладони Кинна легли на подтянутые бедра, обжигаясь от жара кожи, большие пальцы ласково потерли выступающие бедренные косточки. Порш довольно застонал в поцелуй и практически лег поверх мафиози, позволяя чужим рукам обхватить ягодицы и крепко, до болезненных красных следов их сжать — Кинн обожал это делать, каждый раз искренне кайфуя от того, что может вволю метить Порша, как свою территорию. С моделями и милыми, хрупкими мальчиками, ранее делившими с ним постель, так поступать не получалось — было боязно повредить и обидеть, да и целовать себя Кинн никогда ранее никому не позволял. Порш, в отличие от этой череды почти одинаковых хорошеньких лиц и хрупких тел, был сильным и жестким, текучим, как вода, и горячим, как пламя. Податливо прогибался в пояснице, но при этом грязно целовался, не стесняясь бороться за первенство, покорно подставлял себя, позволяя Кинну из раза в раз занимать лидирующую позицию, но ответно метил мафиози царапинами и засосами. Спокойно переносил грубые, порывистые, жесткие движения, и Кинн по его ответным реакциям понимал, что не навредит, а лишь сильнее раздует пламя их общего желания. Порш был просто идеальным для него, они сошлись, как кусочки паззла, и в сексуальных аппетитах, и в отношении к жизни, и в устремлениях и целях.       — Не медли, хочу тебя, — Порш прикусил губу Кинна, пошло оттянул ее до легкой боли, утешительно чмокнул и тут же прильнул обратно, выпивая дыхание и редкие, особенно низкие стоны мафиози.       Кинн с непривычной для себя осторожностью провел пальцами меж ягодиц возлюбленного, пытаясь прощупать сжатое отверстие. Там было тепло и туго, они не трахались почти четыре дня, ограничиваясь минетом и быстрой взаимной дрочкой — на кону стоял крупный контракт на поставку оружия с вьетнамцами, и Кинн буквально жил в переговорных.       Мужчина, действуя на одних рефлексах, дотянулся до тумбочки, выдвигая верхний ящик и доставая из него большой тюбик смазки и пачку ребристых презервативов — за эти относительно спокойные и размеренные полгода, прошедшие после смерти дяди Кана, они столько раз занимались сексом в произвольных комнатах комплекса, что смазка хранилась практически везде, кроме, пожалуй, кухни.       Первый палец вошел очень быстро — Порш был расслабленным, совершенно не зажимался и активно подмахивал бедрами, не переставая при этом покусывать ключицы, посасывать мочки ушей Кинна и оставлять на его шее красочные, ноющие засосы, к утру грозящие расцвести буйными цветами.       Кинн задвинул в партнера второй палец, ответно кусая за плечо, чтобы не слишком увлекался засосами и иными метками, подвигал им немного и рывком осознал, что, пожалуй, впервые за всю свою жизнь хочет в постели совсем не этого.       — Порш. Порш, посмотри на меня, — быстро решившись, Кинн остановил порывистые движения любовника, заставив его сосредоточиться на разговоре. Недоумение, проступившее на симпатичном лице Киттисавата, изрядно его позабавило, и мужчина чистой рукой потер складку, возникшую на высоком лбу партнера, желая ее разгладить: — Котенок, сегодня я хочу иначе.       — 69? Смазка несъедобная, мне нужно помыться, — не сразу, но сориентировался Порш, стряхивая любовный дурман и собираясь уйти в ванную, чтобы быстро ополоснуть тело и в деталях исполнить горячую фантазию своего благоверного — он тоже ужасно изголодался по их близости, что легко читалось и по движениям, и по дыханию, и по поплывшему, мутному от похоти взгляду.       — Не 69, — покачал головой Кинн, оставляя на приоткрытых, влажно блестящих губах слабый нежный поцелуй.       — А как тогда? Только я тебе? Ну тогда уж подрочи мне хотя бы, а то совсем нечестно.       Кинн в который раз за ночь улыбнулся при виде растерянности возлюбленного — наедине с ним Порш всегда становился совершенно очаровательным, улыбчивым и бесконечно красивым. Казалось, Кинн мог бы смотреть на него не моргая вечно, как на огонь или воду, впитывая каждое, самое крохотное выражение на подвижном лице.       — Возьми меня, — легко попросил Кинн, ненавязчиво поглаживая подбородок возлюбленного.       Киттисават приоткрыл рот от удивления, вытаращившись на мафиози так, словно у того внезапно выросли огромные ветвистые рога. Кинн никогда и никому не позволял в постели быть сверху, упирая на то, что глава мафиозной семьи просто не может быть настолько слабым и открытым перед кем-то, пусть даже перед самым родным человеком. Но сейчас прошлые принципы обратились для него самого в пыль — почувствовав на руках тяжесть умирающего Порша из очень детального и реалистичного сна, мужчина в который раз осознал, каким отстраненным и самовлюбленным мудаком был все это время со своим возлюбленным, и что Порш заслуживает самого лучшего обращения. К тому же, с Киттисаватом пробовать новое было не страшно и совсем не стыдно — Кинн искренне полагал, что его насквозь родной, понимающий и славный Порш просто не способен причинить ему боль всерьез.       — Ты уверен? В смысле, я не против, скорее, очень даже за, но ты же не хотел никогда…       Порш окинул ошарашенным взглядом полностью расслабленного мужчину под собой, но наследник мафиозной империи лишь светло, открыто улыбнулся и кивнул, подтверждая, что действительно готов попробовать новую для себя позицию.       — Перевернись на живот тогда, будет не так больно, — Порш, все еще удивляясь происходящему, сполз с бедер Кинна на кровать, позволяя перевернуться. Заботливо подложив под старшего пышную подушку, Киттисават наклонился, щедро рассыпая по обнаженной спине мелкие щекотные поцелуи.       — Ты идеальный, как долбанная модель, знал это? — Порш завозился сзади, щелкнул флакон, а затем Кинн почувствовал, как к его раскрытому и выставленному на обозрение входу приближается прохладный и скользкий от смазки палец.       — Если будет больно или неприятно, не терпи, говори мне сразу, хорошо? — Голос у Порша был взволнованным и хриплым.       — Я скажу, — подтвердил Кинн, удобно укладывая голову поверх скрещенных рук.       Поза, которую выбрал для него Порш, действительно лучше всего подходила для первого раза, но при этом Кинн, лежа спиной к партнеру, чувствовал себя необычайно открытым и уязвимым. Потеря контроля оказалась не такой страшной, как он всегда предполагал, но нервный холодок по позвоночнику все же бегал. А после к нему присоединились и щекотные мурашки, когда Порш глубоко и громко вздохнул, совсем как тогда, когда они заходили в ледяной источник в лесу, и медленно и осторожно вставил до конца первый палец, стараясь двигаться без рывков, в одном плавном мягком темпе.       Кинн слегка напрягся, но сразу же силой воли расслабил тело, мысленно убеждая самого себя, что он может всецело доверять Поршу, что Киттисават никогда его не подведет и не поранит. Спустя тридцать секунд напряженной тишины между ними и ускоренного аутотренинга в голове мафиози, Кинн смог отпустить себя настолько, что средний палец Порша начал проходить в него вполне свободно.       — Ты молодец. Ты просто умница, Кинн, — невнятно бормотал телохранитель, ласково целуя шею и спину мафиози и продолжая неспешно двигать пальцем.       — Можешь добавить второй, — необычайно хриплым тоном попросил Кинн и тут же уткнулся лицом в сложенные перед собой руки из-за довольно сильного ощущения натяжения и дискомфорта в заднем проходе.       — Не зажимайся. Я буду медленно, обещаю. Я не сделаю тебе больно, — шептал Порш, лихорадочно покрывая спину Кинна поцелуями от шеи до лопаток. Он попытался просунуть под Кинна руку, но мужчина не дал, вовремя спохватываясь и ловя чужое запястье в кольцо пальцев.       — Не нужно. Я хочу чувствовать только тебя.       — Станет легче, если…       — Нет, Порш, я хочу так, — упрямо возразил Кинн, и Порш неохотно подчинился, вместо этого на ощупь находя твердый чувствительный сосок мафиози и начиная ощутимо разминать его между указательным и большим пальцами.       От неожиданного прилива возбуждения Кинн выгнулся в пояснице, сильнее задвигая в себя длинные, густо смазанные пальцы. Порш явно осторожничал, уделяя подготовке чересчур много времени, но возразить Тирапаньякул не мог — все его внимание постоянно ускользало к соскам, ставшим ужасно чувствительными из-за неусыпной заботы Киттисавата.       Третьего пальца Кинн почти не заметил, полностью расслабляясь и отдавая всего себя в уверенные и заботливые руки Порша. Отпустить контроль было хоть и сложно в процессе, но невероятно приятно по итогу, тем более, что Порш и правда был очень нежным, чутким и честно старался сделать первый раз Кинна волнующим, правильным и по-хорошему незабываемым.       Когда в него втиснулся мизинец, а правое ухо обожгло тяжелое, горячее дыхание, Кинн и вовсе потерял всяческий стыд, поднимаясь на колени и начиная подмахивать всерьез. Порш над его плечом глухо простонал, явно сдерживаясь из последних сил, впился зубами в плечо мафиози до появления крупного синяка и полностью вышел из него, чтобы надеть презерватив и добавить смазки.       Кинн недовольно застонал от неожиданно неприятной пустоты внутри и приглашающе качнул бедрами. Его щеки пылали от жара и стыда за такую открытую позу и развратные, неосознанные действия. Порш засуетился сильнее, судя по звукам, вскрывая и натягивая презерватив. Затем громко и несдержанно чертыхнулся, и Кинн мгновенно повернулся на звук, выпадая из сладкого дурмана — видеть Порша расстроенным или обиженным, тем более, в такой интимный для них обоих момент, ему хотелось меньше всего.       — Прости. У нас здесь только ребристые остались. С ними может быть неприятно в первый раз. Подожди немного, я к себе в старую комнату смотаюсь, там мои должны были остаться, или в тир схожу, там точно были обычные…       Растерянный, взъерошенный Порш, с покрасневшими от непрестанных поцелуев губами, стоящим колом членом и лихорадочными пятнами на щеках вызвал в груди Кинна прилив приятного покалывающего тепла.       — Иди сюда. Не бойся, Порш, просто иди сюда, — позвал он, садясь на кровати и протягивая к возлюбленному раскрытую ладонь.       — Кинн, ты не понимаешь, первый раз должен быть как можно более удачным, чтобы оставить хорошее впечатление, и вообще… — Порш выглядел смущенным, встревоженным и смятенным, его речь сбивалась, словно молодой человек думал, что его сейчас же прервут, а потому торопился высказаться и из-за этого глотал слова: — Это же первый раз. Твой первый раз.       — Порш, самое важное для меня не как, а с кем, — пожал плечами Кинн, притягивая к себе любовника и утыкаясь лицом в его солнечное сплетение, одновременно с тем обвивая талию обеими руками. — Я знаю, что ты не причинишь мне боль специально. Все остальное я переживу, я же буквально сын мафии, помнишь?       — Это не значит, что я могу обращаться с тобой пренебрежительно, — почти прошептал Порш, ответно обнимая мужчину чистой рукой. Его сильные и длинные, но тонкие пальцы прокрались в воронье гнездо на макушке Кинна, небольно потягивая пряди и массируя у корней. Мафиози прекрасно знал, что Киттисават обожает его прическу и волосы, это его особый язык, которым Порш говорит с Кинном в особенно интимные моменты, а потому всегда, в любом месте и в любой ситуации позволял возлюбленному возиться со своими волосами, будь то простое и легкое поглаживание, ненавязчивый массаж, укладка прядей в небрежную прическу или обычная сушка феном.       — Не обращайся, кто ж запрещает. Но я тебя никуда не отпущу, Порш. Мы зашли так далеко не для того, чтобы сейчас отступить. К тому же я прекрасно вижу, как сильно ты меня хочешь, — Кинн лукаво указал подбородком на все еще каменный стояк Порша, не думающий спадать даже после их короткой задушевной беседы, и поцеловал парня в живот, потираясь носом о солнечное сплетение.       — Ты уверен?       — Ага, иди сюда. Как ты хочешь?       — Повернись обратно.       — Хочу тебя видеть, — закапризничал Кинн. Рядом с Поршем он всегда становился похожим на избалованного, прилипчивого и болтливого ребенка.       — На живот, быстро, — дерзко прикрикнул сдавшийся Порш, сильными теплыми руками переворачивая Кинна обратно на живот. — И так резинки ребристые, пусть хотя бы поза будет правильной.       — Заботливый мой, — тепло улыбнулся Кинн и глухо охнул, когда Порш себе под нос, но довольно отчетливо и разборчиво пробормотал:       — Кто ж еще, кроме меня, о тебе позаботится?       — Я ведь уже говорил тебе, что люблю?       — Говорил. И не раз, — кивнул Порш, снова щелкая крышечкой смазки. — Но вредить себе я тебе все равно не позволю.       Кинна уверенно приподняли под бедра, просовывая под него еще одну подушку и выгодно приподнимая бедра для лучшего доступа.       — Расслабься, будет совсем больно — говори. И никаких рывков, иначе откажусь с тобой разговаривать на ближайшие две недели, — высказав свою достаточно весомую угрозу, Порш немного подышал через рот, успокаивая сбитый напрочь ритм дыхания, и приставил член к растянутому кольцу мышц.       Кинн честно постарался максимально расслабиться, но инстинктивный страх перед вторжением и предчувствие неминуемого дискомфорта брали свое, заставляя зажиматься и напрягаться. Головка и правда прошла с трудом — у Порша она была слегка утолщенная и, Кинн мог поклясться чем угодно, сейчас она покраснела от прилива крови до насыщенно-бордового цвета.       Порш коротко простонал, туго сжатый со всех сторон неподатливыми мышцами. Ласково огладил бедра и живот Кинна, непроизвольно дразня и не прикасаясь к члену, чтобы вызвать более яркий прилив желания.       — Нормально? — уточнил он, полностью замирая.       — Ага, — отвлеченно подтвердил Кинн, упрямо воюя с собственными инстинктами и паранойей, в голос орущими, что происходит что-то странное, непривычное и ужасное, и Кинн должен срочно это прекратить.       Член Порша по чуть-чуть двинулся дальше, растягивая узкий проход, как казалось Кинну, до предела. Мышцы горели от вторжения и натяжения, и, хотя качественной густой смазки было достаточно, все равно в первый раз шло довольно туго, учитывая немаленькие размеры Киттисавата. Они как-то по дурости сравнили размеры, и, к большому сожалению Кинна и искренней радости Порша, вылившейся в череду необидных подколок и пошленьких шуточек, оказалась, что у телохранителя почти на два сантиметра больше.       — Какой же ты… Кинн… ты меня с ума сводишь, — Порш тонко стонал, почти скулил, медленно, по миллиметру продвигаясь внутрь и тщательно следя, чтобы не было рывков. — Расслабься… ну же, мой хороший, расслабься.       Порш, шумно и часто дыша, уткнулся ему носом в макушку, оставляя на волосах редкие слабые поцелуи. Кинн в который раз за их пока еще недолгую совместную жизнь подумал, что влюбиться в этого человека сильнее уже просто невозможно, но ему это каждый раз почему-то удается. Порш был идеальным любовником, умело скользя на тонкой грани между осторожностью и настойчивостью. И он снова сумел удивить Кинна, просунув под мафиози руку и начиная осторожно гладить и сжимать его достоинство, старательно отвлекая от дискомфорта.       — Ты молодец, ты просто чудо, ты так хорошо меня принимаешь, — бормотал младший, лаская шею Кинна губами и плотно прижимаясь к его спине грудью, чтобы еще больше уплотнить контакт. Он наконец вставил до конца и полностью замер, осознанно сдерживаясь, давая партнеру время освоиться с положением и привыкнуть к размерам. Старший мужчина тоже замер, боясь пошевелиться. Член Порша непрерывно стимулировал чувствительную простату, гоняя перед глазами мафиози цветные круги; руки и бедра старшего подрагивали от напряжения, а губы чесались от желания впиться, пометить, присвоить себе этого великолепного, бесконечно прекрасного и очень заботливого мужчину, который совершенно незаметно стал для Кинна больше, чем любовником, ближе, чем другом.       — Кинн…       Анакинн выпал из задумчивости и осторожно, почти робко двинулся, снимая себя с Порша и тут же надвигаясь обратно. Сладкий и громкий стон, сорвавшийся с губ Киттисавата, убедил Кинна, что он все делает правильно. Колени и локти мужчины немного ныли от непривычной позы и трения о простыню, но он не обращал на это внимания — отклики любовника были куда важнее мелких неудобств.       Двигаться вот так, неспешно и осторожно, а не порывисто и быстро, было до странного непривычно, но Порш не спешил брать дело в свои руки, позволяя Кинну самому подобрать нужную скорость, глубину и темп движений, за что тот в глубине души был очень благодарен возлюбленному.       — Тебе ведь не больно? — только и спросил младший, оторвавшись на миг от шеи Кинна, по которой нежно водил приоткрытыми губами.       Мафиози отрицательно мотнул головой, наклоняя голову влево и позволяя поцелуям сместиться на угол челюсти и щеку. Постепенно он ускорил ритм, и Порш, догадавшись, что адаптация к его размерам прошла успешно, тут же подхватил мужчину под бедра, выпрямляясь и двигаясь более смело и настойчиво. Кинн с силой комкал в руках несчастную простыню и кусал губы, пытаясь сдерживать грудные стоны и не подмахивать, как довольная шлюха, но Порш как-то хитро выкрутил запястье, надрачивая его член под новым углом, и мужчине пришлось срочно бить возлюбленного по рукам, чтобы не спустить раньше времени — не для того они столько готовились, чтобы Кинн кончил соло в первые же десять минут.       — Плохо? Не делать так? — тут же насторожился Порш, замедляясь и послушно убирая руку.       — Быстро кончу, — прохрипел Кинн, пытаясь вытереть вспотевший лоб о не менее вспотевшее плечо.       Порш навалился сверху, вбиваясь очень глубоко и полностью замирая в таком положении. Дотянулся до одеяла, неопрятным комом валяющегося неподалеку, и краем пододеяльника вытер Кинну лоб, догадавшись о его затруднениях. Это движение, полное участия, заботы и интимной, домашней нежности окончательно выбило старшего из колеи. Он с низким рыком слез с чужого члена, толкнул слегка испуганного его порывом Порша на кровать, перевернул на спину и залез сверху, решительно седлая.       — Кинн, стой, осторожно!..       Порш хотел его остановить, даже накрыл отчаянно бьющееся сердце рукой, но мафиози оказался быстрее, и Киттисават под ним выгнулся, подставляя острый чувствительный кадык, когда Кинн сам потянулся рукой и вставил его член в себя, практически сразу возобновляя неровный, но достаточно быстрый ритм.       Угол проникновения изменился, ощущения от секса обострились не только за счет ребристых презервативов, раздражающих чувствительный проход при каждом, даже самом мимолетном движении, но и за счет того, что в такой позиции Кинн мог ясно видеть реакцию Порша, которому было очень, просто ослепительно хорошо. Телохранитель выгибался до хруста костей, сжимал широкие, смуглые ладони на бедрах Кинна до побелевших костяшек и коротко постанывал практически без остановки, жмурясь и закусывая губы на особо удачных моментах.       Кинн испытывал легкую тянущую боль при каждом движении — все же Порш оказался прав, и ребристость презервативов была для первого раза совсем не в тему, но при этом останавливаться или замедляться не хотел, завороженный неприкрытым наслаждением, проступившим на лице любовника.       Его бедра ныли от усталости, приятной неги и синяков, которые оставляли стальные пальцы Порша, но он упрямо продолжал скакать на чужом члене, каждый раз довольно резко поднимаясь до половины и почти сразу опускаясь до конца. Глухо хлюпала смазка, в обилии залитая в него заботливым Поршем, и эти влажные пошлые звуки, щедро разбавленные их переплетающимися стонами и хлопками кожи о кожу, когда Кинн чуть-чуть ускорил темп, едва не довели мафиози до края. Окончательно же мужчина поплыл, когда Порш обхватил его ягодицы руками, самостоятельно насаживая на себя. Стало горячо, сладко и больно, но Кинну эти ощущения только понравилось — у него даже мелькнула мысль о том, что он хочет пометить Порша царапинами и укусами, как всегда делал сам Киттисават, находясь в принимающей позиции.       — Разрешишь мне двигаться? — прохрипел младший, сталкиваясь мутным от желания взглядом с таким же возбужденным и жаждущим разрядки Кинном.       — А ты разве не… двигаешься? — одновременно говорить и прыгать на члене оказалось сложновато, но Анакинн справился.       — Не так, — мотнул головой Порш.       Кинн замедлился, перенося вес на одну руку, а второй убирая со вспотевшего лба партнера локон черных, чуть жестких волос.       — Двигайся, — разрешил он заинтересовано и ничуть об этом не пожалел, потому что в следующую секунду хитросделанный Киттисават уперся пятками в постель, широко раздвинул ягодицы Кинна, намертво фиксируя, и начал двигаться сам, приподнимая бедра в непомерно быстром темпе. Он мелко бил в глубине, практически не вытаскивая и непрерывно воздействуя на простату. От обилия острых, ошеломительно-сильных ощущений мужчину рефлекторно выгнуло дугой, и он быстро, даже не успев толком понять, что происходит, кончил себе на живот и на грудь Порша, так и не коснувшись своего члена.       Киттисават белозубо усмехнулся, удобнее перехватил Кинна, перевернул их, меняя местами, и задвигался, продолжая трахать мужчину прямо сквозь остаточный оргазм. Мафиози взвыл от остроты ощущений и повышенной чувствительности из-за раздраженной простаты, и со всей силы вцепился ногтями в спину Порша, помечая ее и выплескивая дикое, неподконтрольное напряжение. Короткий стон, полный страсти и желания, сильный укус, обжегший плечо Кинна неожиданной, но до одури приятной болью, и Порш тоже пришел к финалу, замирая глубоко внутри него и утыкаясь носом под ухо старшего.       Пролежав без движения две или три минуты, мужчины нехотя расцепились. Порш медленно приподнялся на руках, аккуратно вышел из Кинна и отлучился в ванную, чтобы выбросить презерватив, взамен принеся стакан воды и махровое полотенце, заботливо смоченное теплой водой.       — Какой же ты красивый, когда затраханный, — с подкупающим восхищением в голосе заметил Порш, дав старшему напиться и начиная массажными движениями стирать пот сначала с его лица, затем с подмышек и груди, а после убирая и сперму с подтянутого живота.       — То есть, обычно я не такой красивый? — лениво подколол Кинн, с искренней любовью глядя на своего мужчину.       — Ты всегда красивый, Кинн, у вас в семье вообще страшных нет, — ответил Порш, тоже широко улыбнувшись. — Просто сейчас ты… совсем мой, понимаешь? Хотя кого я спрашиваю, ты-то меня точно понимаешь.       — Ты тоже, когда затраханный, по-особенному красивый, — подтвердил Кинн миролюбиво, ловя ладонь Порша и притягивая ее к своим губам для благодарного поцелуя: — Я каждый раз чувствую себя королем мира, когда ты кончаешь подо мной.       — У тебя язык без костей, — фыркнул Порш, но мафиози успел заметить его очаровательно покрасневшие щеки. — Перевернись на живот, я сотру смазку с твоей задницы.       — Хороша ведь задница, а? — игриво подначил Кинн, послушно переворачиваясь, за что тут же получил несильный шлепок по правой ягодице, отозвавшийся внутри не приступом злости, как следовало бы ожидать от всегда собранного и авторитарного главы мафии, а приятным теплом и желанием схватить возлюбленного в охапку и защекотать до появления икоты.       — Хороша. Очень хороша. И задница, и ее своевольный, капризный, до жопы упрямый и ревнивый хозяин, которого я люблю без памяти.       Кинн редко признавался Поршу в любви. Порш Кинну еще реже, так уж повелось между ними почти с самого начала их странных, запутанных и сложных отношений. Но в такие моменты, как этот, Кинн позволял себе отпустить вожжи власти и просто плыл в удовольствии, окруженный чувствами и заботой Порша. Он чувствовал себя счастливым, открытым и по-хорошему уязвимым, убаюканный теплом возлюбленного, негой после качественного секса и особенной интимностью момента.       — Ты — мое сердце, Порш. Не станет тебя, не станет и меня.       Кинн терпеливо дождался, пока Порш уберет полотенце, напьется воды и уляжется на их широкую двуспальную кровать к нему под бок. Притянув возлюбленного на свою грудь, Анакинн с глубинным удовлетворением зарылся пятерней в смоляные пряди, глубоко вдыхая исходящий от партнера запах свежего пота, секса и остаточного аромата любимого одеколона самого Кинна, который Порш не стесняясь использовал при любом удобном случае, выдавая всем и каждому, что они куда больше, чем начальник и телохранитель или же просто любовники. Собственник внутри Тирапаньякула испытывал приливы обжигающе-горячей гордости от подобных выходок легкомысленного партнера — если бы Кинн мог, он бы всего Порша пометил, как своего, чтобы ни одна тварь не посмела больше касаться или слишком откровенно смотреть на более светлую, добрую и чистую половину его души.       — Что тебе снилось? — спросил Порш, уютно прислонив щеку к груди мафиози, прямо поверх все еще неспокойно бьющегося сердца. Он обожал эту позу, и Кинн охотно ему потакал, позволяя валяться на себе, словно Порш был довольным и избалованным кошаком, хотя под утро плечо мужчины обычно зверски затекало от тяжести тренированного тела Киттисавата.       — Что я не успел тебя закрыть, и ты умер в том лесу у меня на руках, — после недолгих колебаний признался Кинн, крепко, до легкой боли обнимая широкие плечи возлюбленного. Он не привык признаваться в слабостях, не привык открывать душу перед кем-то, не привык быть искренним даже с самыми близкими людьми — жизнь в опасной и напряженной обстановке непрерывных перестрелок, убийств и похищений приучила его быть недоверчивым, осторожным и сосредоточенным на происходящем вокруг даже в постели. Но Порш стоял куда выше всех хоть сколь-нибудь дорогих и важных людей в жизни Кинна вместе взятых, и значил куда больше, чем тревожность и наследственная паранойя наследника семьи Тирапаньякул. Кинн уже успел усвоить важность своевременных разговоров и мирного улаживания конфликтов на собственной шкуре, причем буквально — небольшой, но неровный и шершавый след от пули на боку безмолвно вопиял.       — Эй, я жив и здоров. Ты закрыл меня собой, помнишь? Я здесь, я рядом, Кинн. Я никуда от тебя не денусь, — Порш тут же приподнялся на локте, неудобно выворачивая шею и глядя на старшего немигающим серьезным взглядом.       — Я знаю, котенок. Но это сильнее меня, — Кинн бережно провел костяшками по острой скуле, скупо выражая переполняющие его до краев нежность и любовь. — Я так мало говорил тебе, что люблю, так много всякого дерьма сделал…       — Только не начинай, — раздраженно перебил Порш, решительно кладя ладонь поверх губ мафиози. — Я не чувствительная и ранимая девчонка, Кинн, мне не нужно постоянно твердить, как сильно ты меня любишь. Я и так это чувствую. Ты знал, что у тебя есть дурная привычка обвивать меня рукой во сне, как щупальцем? И вечно кутать в одеяло, будто мы на Северном полюсе живем? Ради меня ты научился готовить, пусть твоя еда пока сильно далека от идеала, ради меня пошел против воли отца, ты буквально рискнул своей жизнью, чтобы спасти мою. Так что я чувствую твою любовь, Кинн. Каждый день, когда ты следишь за моими дежурствами и питанием, и каждую ночь, когда трахаешь меня так хорошо, что потом у меня мелко дрожат ноги, а Пол и Арм стараются не пересекаться со мной взглядом. Большего мне не нужно.       Кинн не смог бы выразить свои чувства словами, даже если бы очень постарался — Порш всегда будил в нем сентиментального романтика, способного на самые нежные и трогательные слова и поступки. Рядом со старшим Киттисаватом Анакинн Тирапаньякул действительно оттаивал и становился лучшей версией себя.       — Ты чудо, Порш. Я каждый день благодарю богов за то, что ты со мной.       Порш подарил ему свою особенную, мягкую, лукавую, домашнюю полуулыбку, которую использовал только наедине с Кинном и Порче. Отвел ото лба мафиози непослушный локон, коротко чмокнул в губы и улегся обратно, позволяя накрыть свои плечи тонким одеялом. Кинн потянулся и выключил ночник, оставляя их в уютной полутьме, разбавленной отблесками чересчур яркого и живого даже по ночам Бангкока.       Мужчины немного полежали в тишине, впитывая тепло друг друга и наслаждаясь искрами удовольствия, все еще пробегающими по расслабленным телам. Кинн тихонько дышал в смоляную макушку, рассеянно выводя спирали на смуглом плече, а Порш фырчал, как сонный ежик, щекоча кожу Кинна дыханием и изредка целуя поверх сердца.       — Тебе ведь понравилось? — спустя примерно четверть часа уютного молчания спросил Порш неуверенным, робким тоном, никак не вяжущимся с его обычным образом ловеласа и самоуверенного засранца. — Я ведь не облажался?       — Нет. Ты все сделал идеально, — Кинн ласково и успокаивающе потрепал его по голове, глубоко вдыхая запах секса, все еще исходящий от партнера. — Мне все понравилось, котенок.       — Почему ты зовешь меня котенком? Я вообще-то твой телохранитель и такая же часть мафии, как и ты, — обиженным тоном спросил Порш, но Кинн прекрасно знал, что Киттисават не против — если бы ему не нравилось, молчать острый на язык и резкий в суждениях парень точно не стал бы.       — Ну смотри, — с готовностью начал объяснять Анакинн, покрепче прижимая к себе возлюбленного, — во-первых, ты обожаешь спать на моей груди. Серьезно, я иногда просыпаюсь и пошевелиться не могу из-за твоей тяжести, откормили тебя тут знатно, даже не спорь. Во-вторых, ты своевольный, хитрый и шкодливый, как самый настоящий уличный кот. В-третьих, ты часто царапаешься, я уже и забыл, когда моя спина после секса была целой. В-четвертых, сразу после потрахушек ты очень похож на маленького и милого котенка, о котором нужно хорошенько позаботиться.       — Ладно, если ты не хочешь, я не буду на тебе спать и царапаться тоже не буду. И ничего я не отъелся, это мышцы, а не жир, ты же знаешь Чана, у него не забалуешь, — забормотал Порш наполовину смущенно, наполовину недовольно.       — Я хочу, — прервал его Кинн, поднимая парня за подбородок и глубоко, неспешно целуя в губы. — Я хочу носить на себе твои следы, хочу просыпаться первым и лежать прямо под тобой не шевелясь, чтобы не потревожить твой сон. Хочу заботиться о тебе и трахать так, чтобы у тебя ныли бедра и дрожали колени. Я хочу абсолютно все, что ты можешь мне дать, котенок.       — Моя жизнь — твоя, — просто ответил Порш, теперь уже первым целуя Кинна, тягуче, медленно, вдумчиво, так, будто им принадлежит все время мира.       — А моя — твоя, — отозвался мафиози, на секунду вынырнув из слишком сладкого и долго поцелуя, сносящего крышу им обоим. Краешком сознания он зафиксировал момент, как Порш поморщился, словно от сильной зубной боли, и провел кончиками пальцев по уже давно затянувшемуся пулевому — каждое прикосновение к шраму било их обоих микроударами вины, сожаления и безграничной любви.       Порш приподнялся, опираясь рукой на грудь старшего, и снова потянулся к его губам, на этот раз целуя медленно, глубоко и долго. Кинн обнял его рукой за талию, охотно отвечая и тщательно сдерживаясь, чтобы не подмять горячее тело под себя и не пойти на второй заход. У него снова стояло, и накрепко, как и всегда, когда Порш так активно и страстно вел себя в их давно уже общей постели, но легкие сомнения одолели главу тайской мафии, заставляя касаться желанного человека осмотрительно и предельно аккуратно, ведь Порш, возможно, устал от новой для них позиции, да и вдруг ему хочется только поцелуев…       — Мое тело тоже твое, Кинн, не тормози, — фыркнул Киттисават Кинну в губы, одной фразой развеяв все сомнения.       — Жадный котенок, — мужчина еще раз истово поблагодарил небеса за этот драгоценный подарок, стоящий каждой секунды мучительного ожидания, и все-таки перекатился по широкому двуспальному ложу, подминая под себя счастливо и громко смеющегося Порша и заходя на новый виток их постельных игрищ.

      ***

      Утром Кинн как обычно проснулся первым и долго гладил по плечу смешно сопящего Порша, снова заползшего на него чуть ли не всем телом. А затем, едва натянув на себя боксеры, открыл дверь на едва слышный стук, принимая от красного, как помидор, Пола поднос с кофе и легким завтраком.       В прошлом Кинн часто поступал в отношении Порша неправильно, жестоко и грубо, но теперь, после стольких событий и неприятных откровений, мужчина был готов на что угодно, лишь бы его своевольный, ласковый и родной феникс продолжал просыпаться с ним в одной постели, сонно урчать и лукаво жмуриться, пробуя крепкий кофе, и тут же дарить Кинну ленивый и медленный утренний поцелуй. Даже если это «что угодно» означало осознанную передачу контроля в чужие руки. Ведь с Поршем ему просто не могло быть плохо, неправильно и страшно — это Кинн тоже прекрасно усвоил на собственной мафиозной шкуре.